Нас всех жизнь потрепала. Надо учиться принимать удары, зализывать раны и жить дальше.
Аарон Глассман
Я подумала об этом весёлом лице, легкомысленном смехе, о женщине, которой не требуется чьё-либо одобрение. Быть может, потому что она видела самых уродливых, самых худших из всех представителей её вида. И выжила.
Сара Дж. Маас
Возможно, физически Олег и был снова здесь, рядом, но Серёжа всё равно видел — он
там. Откуда дороги назад видно не было, где палило нещадно солнце, и в легкие забивался песок. Откуда пришла похоронка. Выжженная земля, забытая, кажется, даже самим Аллахом.
Олежа оттуда не вернулся. Завернулся в броню, покрылся шипами и окружил Серёжу заботой.
Олег не вывозил.
Он просыпался от кошмаров, а Серёжа от волнения забывал пить свои таблетки. На кухне висело расписание, Марго напоминала ему, подключался Олег, а Серёжа иногда мог часами сидеть и смотреть в стену, вспоминая, как Олег,
Олежа, просыпался с криками и тихо скулил, пока его крепко обнимали и баюкали ночью.
У Олега были проблемы с доверием, и он не подпускал к себе никого, кроме знакомого до зубного скрежета Рыжика. Как бы сам Сергей не уговаривал его обратиться за помощью: «Я же пошел к врачу!» — «Не кричи, пожалуйста». Всё было без толку. Олег, как побитая жизнью псина: тыкался носом лишь в знакомые руки и рычал на всех посторонних.
Игорь, в общем-то, не спрашивал у Олега разрешения ворваться в их жизнь. Майор в принципе был обделен чувством такта. Он как будто и не заметил зарычавшую псину, прошёл мимо и сел на диван. Словно ничего и не было.
Как будто это не они с Олегом до этого сцепились в коридоре, как собаки дворовые. Не они протерли друг другом пол, стены. Но они при этом остановились и крайне спокойно и мягко шикнули на Серёжу: «Не лезь!» — прежде чем продолжить.
Да, ничего этого не было. Серёжа просто таблетки принять забыл, а кровь на паркете и сбитые костяшки ему почудились. И Гром на их диване — тоже. И Олег, сидящий рядом, с таким же разбитым лицом.
В общем-то, сходить с ума в одиночку не хотелось, поэтому Серёжа просто уселся рядом с Олегом.
Помолчали, посидели, познакомились.
Грому всё так же было с высокой колокольни плевать на рычание Олега, он таскал к ним шаурму и уматывал того самого «я самый крутой парень на районе» (
не отнекивайся, Олеж, у меня есть видео, как ты это говоришь) на ринге до состояния нестояния. А Серёже напоминал про таблетки (с 4-5-надцатого раза видимо до него доходило лучше).
Познакомились в общем. Не то чтобы их опять же кто-то спрашивал. У Игоря в принципе были проблемы с коммуникацией. Он этого явно не стеснялся, заменяя обилие слов делом.
Игорь вывозил их обоих: одновременно и поочередно. В нём был чертовски крепкий стержень, который гнулся, но не ломался, заодно пытаясь ещё и себя выпрямить. Гром походил на криво вбитый в стену гвоздь. Тем не менее казалось, что крыша обвалится, стены рухнут, а балка с этим гвоздем стоять будет дальше.
При этом всём до Серёжи только через четыре — четыре, Олеж, я никогда так не тупил — месяца доходит, что, вообще-то, Игоря можно поцеловать, обнять и, как коала, облепить всего. И Игорь-то не против.
Он и макароны свои по-флотски может на кухне готовить, пока Серёжа на нём висит или под боком жмётся, а Олежа, положив руки на стол, дремлет (
псина ты сторожевая, Олеж, я тебе всегда говорил. Ай, ай! Только не щекотка!).
Всё как-то ровно и само по себе устаканивается и решается. Просто Гром начинает оставаться у них. С
ними. Просто он теперь тихо вылезает из кровати рано утром, целует очень нежно что-то бурчащего во сне Серёжу и более грубо Олега, властно сжимая волосы на затылке. Всё равно тот уже проснулся и сразу насторожился, как по стойке, гончая прям.
Просто они больше не одни на один со своими кошмарами.
«Один в поле не воин» — Гром бы поспорил, не согласился. Серёжа бы заткнул его поцелуем.
Он бы прижал к себе, обнял за шею и позволил увести себя в спальню, а потом с жаждой и плохо скрываемой похотью наблюдал, как Олежа и Игорь страстно и яростно целуются, даже в такой момент словно ведя бой. Не умеют по-другому, два гордых пса (
Кобеля, Олеж, кобели вы, вот кто).
Они вечно забывают в такие моменты про него. Чёртовы адреналиновые наркоманы. И дня не могут прожить без этого. Сергею только остаётся, что довольно ухмыляться. И седлать бедра Игоря или Олежи. Ему в принципе не важно: кто первый под руку попадётся.
Потому что нет ничего лучше, чем когда они наиграются, накусаются и наконец-то переведут своё внимание на него. И да, тогда
кусать целовать будут его, сжимать со всех сторон, касаться и жадно ласкать, сжимать,
трепать, как любимую игрушку.
К тому моменту, как они наконец-то оторвутся от его тела и слаженно решат, что пора его растянуть, Серёжа уже превратится в безвольное, стонущее желе. Он будет требовать большего и всего сразу, на него, конечно же, шикнут, но начнут слаженно растягивать в две руки.
О, знала бы Венера, какие это были руки. Микеланджело с его Адамом и не снилось. Такие сильные и заботливые руки, которые держали Серёжу на плаву, с длинными пальцами: у Грома — шире, у Олежи — длиннее. Кстати, иронично, но дела ниже пояса обстояли так же.
Следующие полчаса Серёжа будет способен только сбивчиво стонать и умолять о том, чтобы с ним уже что-то сделали. Потому что эти два кобеля явно наслаждались своей игрой и мечущимся Серёжей по полной, не забывая дарить друг другу укусы.
Когда они заканчивали, Серёжа уже сам был готов залезть на одного из них, что ему, конечно же, никто не позволял. Он ни за что не признается насколько сильно его возбуждало: как Игорь сжимал его горло одной чёртовой рукой, удерживая на месте, и как руки Олега оставляли следы на его бедрах. Серёжа обожал это, буквально сходил с ума, как нимфоманка, плавился, как шоколадка под июльским солнцем. И
его псы это знали (
У меня вообще-то фамилия Волков. — Волк теперь не собака? —
Можем поменять!).
Но вот когда его, такого расхристанного, сладко стонущего и заласканного, брали, вместе или поочерёдно, тогда у него перед глазами оставались только какие-то падающие вниз строчки, как в матрице. Он что-то кричал, царапался и хватался за них, не разбирая кто где (длинные рубцовые шрамы — это Олег, от раскалённых прутов; маленькие блямбочки, по одиночке и далеко друг от друга — это Игорь, пули; близко — Олежа, осколки).
Правда была в том, что Серёжа знал их лучше, чем задумывался или осознавал, тем более в такой момент. Он даже Птицу в такие моменты никогда не слышал, даже если тот пытался влезть, несмотря на все таблетки. Как вообще он мог отвлекаться на что-то, когда его так самозабвенно брали? Это было бы кощунство: думать ещё о чем-то кроме его великолепных мужчин.
Когда же они, обессиленные, падали на кровать, Игорь с Олегом поочередно уходили в душ, пока кто-то вытирал Серёжу влажным полотенцем (он не был способен ноги свести, не то чтобы встать и пойти куда-то).
Затем, его, конечно же, аккуратно укладывали на софу, пока они меняли постель, возвращали обратно, подталкивали подушку и обнимали с двух сторон. Две горячие печки, которые можно было обнимать, как угодно, сонно и расслабленно целовать (скорей просто тыкаться, как котёнок).
Пропуская сквозь пальцы мягкие (после нормального-то ухода!) волосы, Серёжа вяло о чём-то думал, пока его окончательно не смаривало и он не начинал сопеть и ворочаться. Но самое главное — он был больше не один на один со своими мыслями. Его крепко держали, ему всегда были готовы показать видео с камер, сделать фото и залить его в программу распознавания лиц, съездить с ним к врачу и преданно постоять за дверью, ожидая.
Он был по-настоящему не один.
Никто из них больше не был одинок в своей попытке вытащить и спасти другого.
Они вместе обнимали Олега, вытирали его мокрое от пота лицо влажной тряпкой, аккуратно поили тёплой (только тёплой!) водой или компотом тёти Лены и увещали, убеждали, что он дома, никто не причинит ему вреда. Дорога домой не была вымощена, к несчастью, жёлтым кирпичом, хотя им всем было за чем сходить к Волшебнику.
Но Олег возвращался. Медленно, постепенно. С переломанным Грому носом, с криками по ночам, вывернутыми тому же Игорю суставами от скрученных рук, когда майор бросался Олега будить, рыданием взахлёб и тихими всхлипами, с протяжным воем в чужое (самое родное) плечо.
Эти сто шагов* они станцевали на кончиках пальцев, на острых ножах, над пропастью. Эти сто шагов они прошли вместе, как две путеводных звезды освещая Олегу дорогу домой.
Серёжа часто думал, почему из них всех Гром держался лучше всех. Почему, несмотря на проблемы с коммуникацией, которые они с Олегом прекрасно компенсировали, он единственный, в ком не был виден этот излом — только перегиб.
Поэтому Игорю и хватало сил вывозить их обоих, даже в самые худшие дни. Он держался, какая бы гора не валилась ему на плечи. Ходил на работу, возвращался иногда побитый, иногда злой, как собака, и рычал на всех, пока Серёже это не надоедало, и он не опускался перед ним на колени, унимая его злость, иногда уставший, как другая псина после спаррингов (
Можно я хотя бы волком буду?).
Серёжа этому искренне восхищался, желая подарить Игорю в ответ тепло, любовь и поддержку, какую только он мог дать (
да подумаешь, проспонсировал вашу полицию, Игорь, в вашем отделение отвратительные диваны и старая машина для кофе!). А ещё задавался вопросом, как у их Игорёши это так получалось.
Игорю такие вопросы казались риторическими. Он только фыркал и затыкал Серёжу поцелуем. Ну, что ещё он мог сказать? Он вообще говорить не мастак. Просто Игорь в этой системе уже почти пятнадцать лет варится. У него и очки розовые разбиться успели, его оцарапав, и взгляд на мир уже другой. Не юный и светлый, как у Димы, не вечно скептически острый, как у Юли, а честный.
Игорь видел, как всё изнутри прогнило: коррупция, взяточничество. Ему и самому иногда прилетало от Прокопенко, потому что дело попросили прикрыть. Самому Игорю терять было нечего и некого, а у дяди Феди жена и больная мать.
Он на мир глядел честно и открыто. Со всей его грязью и неприглядностью. Сам же крышевал скинхедов, чтобы информацию получать, водил разные связи ради этого же. Закрывал глаза на их мелкие преступления: вождение в нетрезвом виде (без жертв), травка в салоне, просроченные штрафы.
А идиотом Игорь не был. Никогда. И всю эту неприятную подноготную лицезрел все эти годы. Как только продолжал в свои идеалы верить — не знал. Почему не прогнулся под систему — тоже.
Просто это его точило, точило, пока не согнуло и крепче не сделало. Как сварочным аппаратом сверху прошлось и всё. Он отряхнулся и пошёл дальше. Ну согнуло и согнуло, привычное дело — раскрываемость кому-то поднимать всё равно надо.
И в конце концов к этой собаке (
Волков я, Волков!) и Серёже (
назовешь меня ещё раз птенчиком, будешь одной травой питаться) привело. Не то чтобы у него был повод возмущаться.
