Мой ангел

Тео шёл. Просто шёл — будто проснувшись посреди движения — по узкой тропинке, теряющейся в глубине леса. Влажный сумрак густел вокруг, цеплялся за кожу, просачивался под рёбра и дрожал там липким беспокойством. Казалось, что даже воздух здесь дышит тяжелее. Он не знал, куда идёт. И — что пугало сильнее — не знал, откуда. Память, обычно такая живучая, зияла белым пустым пятном. Лес становился плотнее с каждым шагом. Стволы теснились, как будто пытались закрыть ему путь назад. А впереди — только тонкая ниточка тропы, без малейшего намёка на развилки. Но сильнее всего давила тишина. Неправильная. Мертвая. Ни щелчка ветки. Ни лёгкого вздоха ветра. Ни далёкого голоса птицы. Будто кто-то вырвал из мира звук. Тео, опустив взгляд, вдруг заметил… голые ступни. Бледные, чуть запылённые землёй. Без обуви. Даже без носков. — Странно… — губы едва шевельнулись. Он был тем, кто мёрз даже летом. Спал, закутавшись в одеяла, как в кокон. И сейчас — босиком, в тёмном лесу, будто так и надо. Как он сюда попал? И куда вообще идёт? Молодой человек остановился, пытаясь воссоздать хоть обрывок воспоминания — но там, внутри, было только тихое ровное эхо пустоты. Он продолжил идти. Всё равно другого пути не было: деревья срослись кронами, пропуская лишь тонкие лучи блеклого света, похожие на дыхание далёкого рассвета. И вдруг тропа кончилась. Перед Тео открылся маленький пруд — как тщательно отполированное зеркало, растянутое меж корней и трав. Гладь воды была настолько неподвижной, что казалась стеклянной. По краям росли цветы — бледные, будто светящиеся изнутри — и высокая трава, тихо склонённая, словно в ожидании. Крупные, идеально гладкие камни лежали по кромке воды, будто их кто-то специально выложил. Тео выдохнул: — Вау… Красота ошеломляла неожиданно и даже… успокаивала. Он подошёл ближе, наклонился, чтобы умыться прохладной водой, и — замер. В отражении было всё привычное: глаза — большие, внимательные; нос ровный; губы тонкие; волосы, растрёпанные и чуть отросшие. Но. Отражение… улыбалось. Он нахмурился, коснулся пальцами своих щёк, губ. Нет. Он не улыбался. Совсем. Катнувшись тревогой, он наклонился ближе. И отражение начало меняться. Линии лица вытягивались. Уголки глаз медленно, почти лениво, поднимались к вискам, становясь словно лисими. Подбородок заострялся. Губы наливались мягкой округлостью. Волосы — удлинялись, всплывая на поверхности, будто тонкие водоросли. Через несколько мгновений на него смотрела девушка. Незнакомая. Красивая. С лёгкой игривой улыбкой и ямочками на щеках. В её глазах плясали смешинки, как огоньки свечей в ночи. Тео даже моргнуть забыл. И тогда её руки — узкие, женские, но удивительно сильные — вырвались из воды. Хватка за воротник рубашки была молниеносной. Он не успел ни вдохнуть, ни закричать. Мир рванулся вперёд. Холодный блеск воды — навстречу. Тео зажмурился, готовясь к удару и ледяной влаге. Но воды… не было. Ни брызг. Ни холода. Ничего. Он резко открыл глаза. Тео стоял — сухой, целый — на том же берегу. Пруд по-прежнему был гладким и неподвижным. Как будто ничего не произошло. Как будто он только что не был схвачен рукой девушки, которая… существовала ли вообще? Тео стоял, не двигаясь, пытаясь понять, что именно изменилось. Девушка из воды — та самая, что секунду назад была лишь отражением — теперь стояла перед ним. Живая. Настоящая. Почти осязаемая. И лес… тоже изменился. Там, где ещё мгновение назад царил мёртвый сумрак, рассыпался мягкий золотистый свет. Солнце прорвалось через густые кроны, окатив поляну перед прудом тёплым облаком света. Певчие птицы словно проснулись одновременно — их трели переплетались, создавая бодрый, чистый, слишком настоящий хор. Листья шептались друг с другом, играя ветром. Где-то в глубине пруда раздавался тихий всплеск — будто кто-то невидимый прошёлся пальцами по поверхности воды. Цветы вокруг стали ярче, насыщеннее. Трава под ногами казалась сочнее, живее. Будто в один миг весь мир переключили из черно-белого режима в полный цвет. И этот цвет был ослепительно прекрасен. Но взгляд Тео всё равно возвращался к ней. Она стояла напротив него — тихая, словно вырезанная из света. Чуть ниже его ростом, с фарфоровой, почти прозрачной кожей, которая отражала солнечные лучи, как тонкий шёлк. Девушка была облачена в белое воздушное платье, едва касавшееся её щиколоток. Ткань колыхалась при каждом слабом движении воздуха. Босые ноги утопали в мягкой траве — точно так же, как и его собственные. Её волосы — длинные, волнистые, чёрные, как лесная тень — опадали по спине до самой поясницы. На голове — венок из полевых цветов, будто сотканный самими духами леса. Она выглядела как нимфа, как иллюзия, как существо, которому не место среди людей. Но она была здесь. И она смотрела прямо на него — внимательно, пристально, будто пыталась прочесть его до самого дна души. Тео сглотнул, чувствуя, как по коже пробегает дрожь. Он сделал к ней один осторожный шаг. — Кто ты? — голос прозвучал мягче, чем он хотел. Она не ответила. Не шелохнулась. Только её глаза — лисьи, глубокие, странно знакомые — блеснули тихим откликом. Он протянул руку. Осторожно. Медленно. Как будто приближался к чему-то хрупкому, что может исчезнуть от малейшего движения воздуха. Кончики его пальцев почти коснулись её ладони… И мир щёлкнул. Как выключатель. Как резко оборванная киноплёнка. Поляну у пруда смыло, будто кто-то выдернул декорации. Солнце исчезло. Птицы замолкли. Лес рухнул куда-то назад, как упругая иллюзия. Тео оказался… у себя в комнате. Он резко выдохнул, едва удерживаясь от того, чтобы не схватиться за стену. Сердце стучало, в голове отдавался гул, будто он проснулся после долгого падения. Опять она приснилась. Опять. Эти сны преследовали его уже давно — слишком реалистичные, слишком живые. До такой степени, что граница между сном и явью всё больше размывалась. Иногда, просыпаясь, он не мог понять… что было настоящим? А что — только его воспалённое воображение? Он потер переносицу, пытаясь стряхнуть остатки сна. Всё на месте. Его комната. Смятые простыни. Полутёмные стены, на которых играют первые отблески рассвета. Холодный воздух раннего утра. Тео бросил взгляд на часы на прикроватной тумбочке. 5:27. Ещё три минуты — и будильник начнёт надрывно пищать, как всегда, в самый неподходящий момент. Сегодня утром — съёмки. График плотный. Промедление — нежелательно. — Ладно… — пробормотал он хриплым, не до конца проснувшимся голосом. Надо встать. Надо прийти в себя. Надо смыть с себя это ощущение… прикосновения сна. Он поднялся с кровати, ступил босыми ногами на прохладный пол и побрёл в ванную, чувствуя, как остатки сна всё ещё цепляются за его кожу, как тонкие водяные нити. И почему-то казалось, что сегодня — что-то изменится. После душа Тео, всё ещё чувствуя остаточное дрожание сна под кожей, натянул толстовку и спустился вниз. Лестница в их доме всегда немного скрипела — этот звук стал частью утреннего ритуала, будто напоминал: да, ты дома… насколько вообще можно быть дома, когда живёшь с четырьмя парнями и работаешь круглосуточно. Столовая уже оживилась тихими голосами и запахом тёплой еды. Дин, их повар, как всегда, постарался: овсянка, омлеты, тосты, фрукты. Он относился к ним почти как к родным — знал, кто любит сладкое, кто солёное, а кто ест только потому, что иначе упадёт на репетиции. Тео прошёл к столу. Иен сидел ближе всех к окну, привычно идеально выпрямленный, будто невидимый стержень поддерживал его осанку. Даже утром, даже с каплей сонной мутности в глазах, он выглядел… собранным. Его светлые волосы были слегка взлохмачены, но это не умаляло его элегантности. На нём была простая серая футболка, но даже она казалась на нём образцом аккуратности. Он работал, даже когда ел: то проверял расписание на телефоне, то тихо напоминал кому-то из ребят о забытом поручении. Заботился о всех так же незаметно, как дышал. Старший, ответственный, тот, кто удерживал группу в нужном ритме. Рядом с ним, сгорбившись над тарелкой с тостами, сидел Чейз. Младший. Самый миловидный. И самый возмущённый этим фактом. Его волосы торчали в разные стороны, будто он всю ночь боролся с подушкой и проиграл. Он держал вилку двумя пальцами, как маленький сердитый котёнок, который вот-вот начнёт шипеть, если кто-то скажет ему, что он милый. — Чейз, ты упал лицом в тост? — невозмутимо спросил Иен. — Это мой утренний вайб, — пробурчал тот, поправив челку, которая всё равно падала ему на глаза. Тео улыбнулся краем губ. С другой стороны стола Хок помешивал кашу так сосредоточенно, будто собирался найти там ответы на смысл жизни. На нём была спортивная кофта, рукава закатаны до локтей. Внимательный, собранный — его взгляд действительно иногда напоминал ястребиный. Он говорил мало, но каждое его слово имело вес. В группе никто не называл его лидером вслух, но все чувствовали: именно он держит их капитанский курс. Напротив, как солнечный луч среди всей этой сонной бригады, сидел Джей. Он был в ярко-жёлтой футболке, которая почти светилась на фоне пасмурного утра. Его белокурые волосы были в идеальном порядке, будто он провёл утро в съёмочной студии, а не проснулся двадцать минут назад. Джей всегда улыбался — даже когда был уставшим, даже когда нервничал. Он смеялся громче всех, обнимал чаще всех и всегда старался подбодрить остальных. Его энергетика была заразительной. — С утречком, — сказал Тео и сел за стол. Чейз только махнул рукой. Иен кивнул, но взгляд его скользнул по Тео внимательнее обычного — старший всегда замечал чужую усталость. Хок приподнял бровь в знак приветствия. Джей ухмыльнулся шире всех: — Доброе. Выглядишь… кхм… загадочно, — он качнул бровью. — Что, опять видел странный сон? Тео на секунду застыл, но лишь пожал плечами: — Может быть. Он потянулся к апельсиновому соку. Напиток был холодным, свежим — кислота бодрила. Но как только он поднял глаза, увидел дождь за окном. Серые струи стекали по стеклу, мерцали в свете лампы. Дождь всегда действовал на него мягко, но печально. Как будто вызывал что-то забытое. Как будто подкидывал мысль, которую он никак не мог поймать. Тео медленно выдохнул и осушил стакан до дна, будто надеялся, что сок заменит ему настроение. — Это к хорошему, — сказал Джей, заметив его взгляд в окно. — Знаешь, дождь перед большими событиями — как в фильмах. — Ага, только там главный герой не спит по три часа, — отозвался Чейз. — И не репетирует до онемения ног, — поддержал Иен. — И не ест овсянку, — добавил Джей, покосившись на свою тарелку. — В фильмах всем подают круассаны. — Круассаны будут, когда продадим 5 миллионов копий альбома, — коротко бросил Хок, даже не поднимая глаз. — Договорились! — оживился Джей, вскинув руку, будто уже подписывал контракт. Ребята засмеялись, хотя смех получился усталым. Настоящим. Рабочий график был плотным, почти нечеловеческим. Перед выпуском альбома у них не было ни минуты на отдых. Они репетировали до глубокой ночи, возвращались домой настолько уставшими, что иногда даже не успевали снять обувь и засыпали чуть ли не на полу. Но это была их мечта. И они держались за неё всеми силами. Тео посмотрел на всех четверых — сонных, живых, таких разных и таких родных — и на секунду почувствовал, как в груди теплеет. Но тёплое ощущение быстро потускнело. Где-то в глубине сознания всё ещё мерцали золотые отблески её сна. Она. Лесная девушка. Её тихая улыбка. Её взгляд. И странное чувство… будто она ждёт его. *** В это же время на другом конце города девушка сидела на подоконнике согнув одну ногу в колене и следила как капли дождя скатываются по стеклу. Будто повторяя за ними такие же капли скатывались по щекам девушки. Ее опять мучила бессонница. Сегодня годовщина смерти ее родителей. Ровно год назад они попали в аварию. Отец погиб на месте, а мама умерла в машине скорой помощи по пути в больницу. Раньше, когда Даниэлла слышала фразу «жили долго и счастливо и умерли в один день», она казалась ей очень романтичной. Однако сейчас, мнение девушки поменялось в корне. В тот день, ее прежняя беззаботная жизнь закончилась. Её самые родные люди оставили ее. Даниэлла абсолютно не помнила, как прошли похороны. Те несколько дней после аварии слились в одно мутное пятно. Она плакала беспрерывно. Друзья поили ее успокоительным, обнимали, утешали. Кто-то говорил ей слова соболезнования, кто-то тоже плакал вместе с ней. Через неделю после похорон девушка была приглашена в офис поверенного ее отца и там ей сообщили, что от родителей в наследство ей остались огромные долги. Оказалось, что в последнее время бизнес отца очень сильно пошатнулся и в конце концов, не смотря на все его попытки спасти дело своей жизни, ее папа обанкротился. Поверенный и друг ее отца Джеральд Кинг оповестил девушку что ее родительский дом придется продать и остатки состояния, которые были у её родителей тоже пустят на погашение долгов. Молча слушая это всё Даниэлла поймала себя на мысли, что ей все равно. Родителей больше нет. Все остальное неважно. Она одна на всем белом свете. У нее нет ни братьев, ни сестер. Бабушка и дедушка со стороны папы тоже умерли, а мама Дан осиротела ещё в детстве. Даже крыши над головой у нее теперь нет. Сейчас Дан вспоминала что ее мысли тогда были будто заморожены. Она не думала о том где будет жить, что есть. Всё ее естество было сосредоточенно на ее горе. Даниэлла потянулась за альбомом, который лежал рядом и всхлипнув, а затем вытерев лицо от слез рукавом пижамы раскрыла его и начала листать. Со страниц на нее смотрели счастливые родители. Вот их свадьба. Мама в белом платье и длинной фате. В руках она держит маленький букет белых роз. Папа такой красивый, высокий и статный, обнимает свою молодую жену за талию. Вот фото, на котором ее мама беременная стоит на берегу океана. Фото сделал отец Дан. Вот мама в больнице. Она сидит на кровати облокотившись на подушки, а на руках у нее малышка Дан. Папа обнимает маму одной рукой, а комочек в ее руках другой. Они такие счастливые. Дан знала каждую фотография наизусть. Она просматривала альбом каждый день. Как бы глупо это не звучало, Дан очень боялась, что лица ее мамы и папы могут стереться из ее памяти. Вот и сейчас, она закрыла глаза чтобы представить их лица. И из-под закрытых век показались две крупные слезинки. Звон будильника разнёсся по комнате девушки. И она слезла с подоконника чтобы выключить его. Дан жила в доме друга и адвоката ее отца, дяди Джеральда. После того как он известил ее о ее плачевном материальном положении, мистер Кинг предложил ей пожить у него. Он прекрасно знал, что у девушки не осталось никого из близких и ей некому помочь. Дан была несовершеннолетней и училась в выпускном классе. И дядя Джеральд не мог допустить чтобы она попала в детский приют или приемную семью. Так девушка уже год как обосновалась в новом доме, но своим она его так и не смогла назвать. Дядя Джеральд даже предложил ей оплатить ее занятия гимнастикой, которой Дан занималась с детства, но она отказалась. Девушка бросила этот спорт так как не хотела участвовать в соревнованиях если на трибунах ее не будут поддерживать родители. Когда же речь зашла о том, чтобы перевестись из частной школы в государственную, дядя Джеральд не хотел ничего слушать и несмотря на все протесты Дан всё же оплатил ее последний учебный год. Так она и жила, или правильнее будет сказать существовала, в глубокой депрессии после потери самых родных людей. Дан натянула школьную форму — выглаженную ещё вчера, безупречно аккуратную, как всё, чего касалась тётя Сара. Юбка, рубашка, пиджак. Волосы в привычный низкий хвост. Ничего лишнего, ничего личного. Она взяла телефон, рюкзак и тихо закрыла за собой дверь комнаты. Сегодня она хотела зайти на кладбище до уроков. Так совпало: годовщина смерти родителей… и одновременно — её последний школьный день. Странная, почти жестокая синхронность. Когда она спускалась по лестнице, мягкий ковёр приглушал шаги, но разговор, доносившийся из кухни, становился чётче с каждым шагом. Она не собиралась подслушивать… просто не успела отступить назад. — Ей уже есть восемнадцать, пусть устраивается на работу и снимает жильё. — голос тёти Сары звучал остро, как нож, скользящий по стеклу. Дан замерла на ступеньке, пальцы вцепились в перила. — Боже, Сара, о чём ты говоришь?! — усталый, раздражённый голос дяди Джеральда эхом отразился от стен. — Она ещё не отошла от смерти родителей. — Пора бы уже отойти! Год прошёл. — Сара резко вздохнула. — Из-за того, что ты притащил её к нам, между прочим, даже не посоветовавшись со мной, наши мальчики должны жить в одной комнате! — Как ты можешь? — голос мистера Кинга задрожал. — Она дочь моего лучшего друга. Он был мне как брат. Конечно, я обязан был позаботиться о его ребёнке. Он бы сделал то же для наших сыновей. Сара фыркнула, но почти сразу сменила тон — мягкий, обволакивающий, но оттого ещё более фальшивый. — Я просто хочу, чтобы она встала на ноги. Посмотри на неё — ходит как тень. Я же о ней беспокоюсь, Джер. Дан непроизвольно прикусила губу. Её сердце медленно, но очень ощутимо сжималось. «Как тень» — прозвучало особенно громко. — Как она встанет на ноги, если у неё ни опыта, ни образования? — дядя Джеральд говорил уже напряжённо, почти срываясь. — Она только школу заканчивает. — Не собираешься же ты платить ей ещё и колледж? — голос Сары взлетел до визга. — Мы что, банк? Дан больше не могла слушать. Беззвучно, словно призрак, она прошла мимо кухни. Из-за поворота мелькнула её тень, и разговор мгновенно оборвался. Сара прижала ладонь к губам — будто только сейчас поняла, что её слышали. Дядя Джеральд резко встал из-за стола, стул громко скрежетнул по полу. Но Даниэлла уже вышла на крыльцо. Холодный влажный воздух ударил в лицо, смешался с остатками слёз, которые она так и не успела вытереть. Дверь тихо закрылась за её спиной, и только тогда она позволила себе глубоко вздохнуть. Ей не было обидно. Она даже не злилась. Сара не была плохой. Просто… устала. Устала жить рядом с чужой девочкой, погружённой в бесконечное молчаливое горе. Дан понимала это. И всё равно — каждая услышанная фраза резала остро. Вставала под кожу. Напоминала, что она тут — временная. Нежеланная. Лишняя. Она опустила голову и шагнула к автобусной остановке, крепче сжимая лямку рюкзака. Дождь усиливался, но она не открыла зонт. Холодная вода текла по щекам, смешиваясь со слезами, и, возможно, впервые за долгое время Дан почувствовала… что ей не нужно прятать своё состояние. Пускай дождь плачет вместе с ней. Дождь наконец стих, оставив в воздухе влажный, прохладный запах земли и мокрой травы. Но солнце так и не пробилось сквозь тяжёлые серые тучи. Всё вокруг будто заволокла тонкая дымка — будто сам день не решался быть ярким в такую дату. Дан стояла перед двумя надгробными плитами, гладкими, холодными, с именами тех, кого она любила больше всего на свете. Две разные даты рождения… и одна — одинаковая — дата смерти. Она аккуратно положила принесённые цветы. Белые лилии для мамы. И веточку эвкалипта для папы — он всегда любил его свежий запах. Даниэлла глубоко вдохнула, будто пытаясь собрать в себе остатки сил, и тихо прошептала: — Привет, мама. Привет, папа. Она села на корточки, поправила влажную от дождя траву. — Как вы? Я… я пришла. Она попыталась улыбнуться, но губы дрогнули. — Я закончила школу с хорошими оценками. Как ты и хотел, пап. Сегодня — мой последний день. Но… — она сглотнула, чувствуя, как в горле поднимается ком. — Я не смогла поступить в колледж. Прости. Девушка поспешно выдохнула, будто боялась, что он там может расстроиться. — Это не из-за денег, правда. Ты не переживай… Я могла бы подать на стипендию. Просто… я пока не знаю, кем хочу быть. Она нервно провела пальцами по краю плиты. — Ты всегда говорил, что это очень важно — выбрать правильную профессию. Может, я попробую в следующем семестре… обещаю. Она перевела взгляд на мамину плиту. — Мама… я бросила гимнастику. Её голос сорвался. — Не ругай меня, пожалуйста. Я… я просто не могу заставить себя. Без тебя это… не то. Её глаза снова наполнились слезами. — Кто будет выбирать мне костюмы? Кто будет ждать меня после тренировок? Кто будет болеть за меня? — она опустила голову, и первые горячие капли упали на землю. Слёзы побежали по щекам снова — будто дождь вернулся, только уже изнутри. — Я так по вам скучаю… — всхлипнула Дан. Её ноги подогнулись сами собой, и она опустилась на влажную землю, обхватила колени руками и дала себе волю. Она плакала. Беззвучно. Отчаянно. До тех пор, пока дыхание не стало рваным, а пальцы не сжались в кулаки. И вдруг — лёгкое, осторожное прикосновение к плечу. Тёплое. Человеческое. Дан вздрогнула и вскинула голову. Перед ней стояла пожилая женщина — невысокая, с мягкими морщинистыми руками и добрыми выцветшими глазами. На ней был серый плащ и тёмный вязаный шарф. Она смотрела на девушку с такой теплотой, будто знала её всю жизнь. — Здравствуй, деточка, — тихо сказала она. — Ты, наверное, Даниэлла?