Мой ангел

Даниэлла поднялась и, дрожа от пережитого, вытерла влажные щеки тыльной стороной ладони. Мир вокруг будто слегка расплылся — от слёз, от усталости, от того, что день только начался, а эмоций уже было слишком много. Женщина перед ней стояла спокойно, даже немного стеснительно, словно боялась сделать неверное движение. — Да… это я, — тихо сказала Дан, разглядывая незнакомку внимательнее. — А вы?.. Пожилая женщина слегка улыбнулась уголками губ — тепло, будто эта встреча ей действительно дорога. — Меня зовут Хоуп. Я кузина твоей мамы. Я пришла навестить твоих родителей. — Голос был мягким, чуть хрипловатым, как будто пропитанный временем. Даниэлла заморгала. Её сердце пропустило удар. Кузина мамы? Родственница? У мамы… были родственники? Мысль казалась такой же неожиданной, как гром среди ясного неба. Она всю жизнь верила, что кроме родителей у неё никого не было. Хоуп стояла в светлом весеннем плаще, чуть влажном от недавнего дождя. В руках она держала букет полевых цветов — таких же, какие мама когда-то любила ставить в вазу на кухонный стол. У тёти Хоуп были аккуратно собранные в пучок седые волосы и добрые глаза с мягкими морщинками в уголках — глаза человека, который много пережил, но не озлобился. Когда Хоуп подошла к могилам, она несколько секунд стояла молча, словно собираясь с чувствами. Затем опустилась на одно колено, положила букет и провела ладонью по холодному камню, почти так же нежно, как Дан делала это минуту назад. После короткой паузы она поднялась и мягко прикоснулась к плечу Даниэллы. — Пойдем, милая. Утро уже началось… Давай позавтракаем где-нибудь. Вам обоим сейчас нужна еда — тебе и твоему сердцу. Кафе рядом с кладбищем было маленьким, с большими окнами, запотевшими от тепла. Внутри пахло свежей выпечкой и тёплым молоком. Даниэлла выбрала место у окна, глядя на мокрые дорожки и редких прохожих. Хоуп аккуратно сложила руки на столе: — Прости меня, Даниэлла. — Она произнесла это так, будто каждое слово было тяжёлым. — Меня не было рядом, когда ты хоронила родителей. Я узнала о произошедшем только недавно. Мы давно потеряли связь… твоя бабушка, моя мама… всё так перепуталось после их смерти. Она немного отвела взгляд, будто вспоминая прошлое. — Твоя бабушка и моя мама были родными сёстрами. Между ними была большая разница в возрасте — почти двадцать лет. Поэтому и я намного старше твоей мамы. Я помню её маленькой девочкой… — На лице Хоуп мелькнула светлая ностальгия. — Мы виделись на семейных встречах, но со временем пути разошлись. Сначала твоя бабушка ушла, потом её муж… и так получилось, что мы с твоей мамой перестали общаться совсем. Даниэлла слушала, не перебивая. На душе было странное чувство — будто она внезапно открыла дверь в комнату, существование которой даже не подозревала. — Спасибо, что навестили маму, — тихо сказала Дан, пальцами поглаживая край своей чашки. — Я рада, что… что кроме меня о них кто-то ещё помнит. Хоуп покачала головой: — За это не благодарят. Они были моей семьей. И останутся. Она посмотрела на школьную форму Дан — аккуратную, но уже немного потерявшую новизну. — Ты ещё учишься? Я… я думала, ты живёшь одна. Неужели весь этот год… — Нет. Я жила у дяди Джеральда, друга моего папы. Он… — Дан вздохнула и чуть улыбнулась, очень слабо. — Он сделал для меня многое. Но наш дом пришлось продать. У папы были долги. Сегодня мой последний день в школе. — И какие у тебя планы? — спросила Хоуп мягко, но очень внимательно, как будто каждое слово имело значение. Дан пожала плечами — этот жест выглядел слишком взрослым для восемнадцатилетней девушки. — Пока хочу найти работу. И… съехать от дяди Джеральда. Она невольно повторила услышанные утром слова: — Пора мне «встать на ноги». В голосе прозвучала неуверенность, почти ожидание осуждения. Но Хоуп лишь медленно кивнула. — Я понимаю, милая. И на секунду её глаза стали необычайно серьёзными — будто она увидела в Даниэлле не потерянного подростка, а человека, который слишком рано столкнулся со взрослыми решениями. И вдруг взгляд Хоуп изменился — словно где-то в глубине её сознания внезапно вспыхнула идея. Она чуть встрепенулась, подалась вперёд, поставила чашку на стол так быстро, что фарфор едва слышно звякнул. — Скажи, Даниэлла… — голос стал живее, энергичнее, даже немного сбивчивым. — У тебя есть на примете работа? Какая-то, о которой ты думала? Дан подняла глаза, удивившись такому резкому изменению тона. — Нет, — она пожала плечами, совершенно спокойно, не замечая, как внимательно тётя её разглядывает. — Если честно, я… ничего особого не умею. Может, официанткой возьмут. Или собак выгуливать начну. Хоуп покачала головой, как будто отгоняя ненужные варианты. — Послушай меня внимательно. — Она произнесла это почти шёпотом, наклонившись так, будто собиралась раскрыть что-то важное, почти секретное. — У меня есть младший брат. Твой… двоюродный дядя, получается. Его зовут Бенджамин. Хоуп вздохнула — и этот звук будто стал тяжелее воздуха. — Несколько лет назад у него случился инсульт. С тех пор Бен инвалид. У него никого нет… кроме меня. И у меня — кроме него — тоже никого. Она чуть отвела взгляд, словно стесняясь показывать слабость. — Он живёт в нашем родном посёлке. В городе уход за ним просто неподъёмный для меня. Поэтому я работаю здесь… отправляю ему деньги… и надеюсь, что хоть как-то держу его жизнь в порядке. Сейчас за ним присматривает наша соседка. Добрая женщина, но она беременна, и срок уже большой. Она попросила отпуск — ей нельзя больше поднимать, носить, следить в таком объёме. Она вернётся, но только когда ребёнку будет несколько месяцев. Хоуп заметила, как глаза Даниэллы слегка расширились — скорее не от ужаса, а от неожиданности. И сразу мягко улыбнулась: — Не смотри на меня так, милая. Я не собираюсь просить тебя ухаживать за больным человеком. — Она успокаивающе подняла ладонь и отпила глоток остывающего чая. Даниэлла молчала, но её лицо внимательное и спокойное. Она слушала. — Я работаю домработницей, — продолжила Хоуп, снова перейдя на деловой, но теплый тон. — В одном большом доме. Очень большом. Семья… известная. Настолько, что я, прости, не хочу пока называть имена — потом поймёшь почему. На секунду её взгляд стал серьёзнее. — Работа несложная, хоть дом и размером с небольшой отель. Жильцов почти не бывает. Нужно просто поддерживать порядок: лёгкая уборка, стирка, расправить постель, разложить вещи по местам. Повар есть — готовить не нужно. Раз в месяц приходит клининговая команда, делает генеральную уборку. Она внимательно посмотрела на девушку. — Жить нужно там же, в доме. Комната очень уютная, тёплая, светлая — я сама её обставляла. Еда — бесплатная. Зарплата… хорошая. Для начала — более чем. Хоуп на мгновение замолчала и будто взвесила слова. — Я собираюсь поехать домой, к Бену. На несколько месяцев. Мне нужен человек, которому я доверяю, а тебе нужна работа и жильё. Это… может быть нашим общим спасением. Даниэлла опустила взгляд, обдумывая. Это предложение было неожиданным, почти нереальным. Дом, работа, стабильность… шанс без унижения, без подачек. Медленно, но уверенно она подняла голову: — Да. — Она кивнула, твердо, почти по-взрослому. — Я согласна. Лучше варианта мне не найти. Хоуп облегчённо выдохнула. Словно огромный камень свалился у неё с души. — Тогда я поговорю с начальством, — сказала она, тепло улыбнувшись. — Если они будут не против, я сразу дам тебе знать. В её глазах сверкнула тихая радость. Не только потому, что она нашла замену. Потому что судьба — впервые за много лет — связала двух одиноких людей так, что каждая могла помочь другой.

***

Этим же вечером, когда в доме наконец наступила тишина — редкая, как глоток воздуха между бесконечными репетициями и перелётами, — Хоуп нерешительно подошла к арке, ведущей в просторную гостиную. За весь день она, казалось, набралась смелости… но сейчас, стоя в полутени, снова почувствовала себя маленькой девочкой, которой страшно сделать шаг вперёд. В гостиной мягко светились тёплые лампы, отражаясь в огромных панорамных окнах. На диване с ровной спиной сидел Николас — их менеджер, молодой мужчина с вечно сосредоточенным лицом и аккуратно зачёсанными волосами. Он перебирал паспорта, складывал документы в кожаную сумку и время от времени бросал взгляд на часы на запястье. Сегодня они снова улетали — Япония, выступление, интервью, бесконечные камеры. Мальчики уже разошлись по комнатам собирать чемоданы. Хоуп на мгновение поправила несуществующую складку на строгом тёмно-синем платье. Это был её давний нервный жест — словно так она настраивалась, собирая мысли в порядок. — Николас… — тихо позвала она, сделав несколько шагов внутрь. Ник сразу поднял глаза, и на его лице появилось уважительное, спокойное выражение. С Хоуп всегда разговаривали так — мягко, тепло. Она была не просто домработницей, а что-то вроде доброй, незаметной опоры дома. — Конечно, миссис Прайс. — Он убрал паспорта в сумку, аккуратно застегнув молнию. — Что случилось? Хоуп вздохнула. Она несколько секунд собиралась с духом — пальцы нервно переплелись, глаза опустились. — Это… это насчёт моего брата. Ты же помнишь о нём? — Да, — сразу кивнул Ник. — Вы рассказывали. — У него ситуация осложнилась. Женщина, которая помогает мне присматривать за ним… она беременна. И ей тяжело. Ей нужно уйти на несколько месяцев. — Голос Хоуп слегка дрогнул, но она продолжила. — Мне нужно вернуться домой. Но… Николас, я не хочу уходить с работы. Я очень дорожу этим местом. Мне… мне некуда идти дальше. Ник внимательно слушал — но взгляд его стал строже. Он уже чувствовал, к чему ведёт разговор. — У меня есть племянница, — сказала Хоуп решительнее. — Девочка. Ей восемнадцать. Она сирота, Ник… она осталась одна, без родных, без дома. Я… я единственная, кто у неё есть. Ник сдвинул брови. — И вы хотите, чтобы она… заменила вас? Короткий кивок. — Сколько ей лет? — повторил он, уже зная ответ. — Восемнадцать. Он покачал головой почти сразу — резко, уверенно. — Хоуп, нет. Это невозможно. Слишком молодая. Ты же понимаешь, насколько мы должны быть осторожны. Любая утечка, любой слух… нам нельзя рисковать репутацией ребят. Хоуп глубоко вдохнула. Впервые за многие годы в её голосе показалась отчаянная нотка. — Ник, прошу тебя. Она умная, воспитанная девочка. Тихая. Очень аккуратная. Я её всему научу. Она не причинит проблем, клянусь. — Она опустила взгляд, словно боялась, что увидит в его глазах отказ. — Ей даже жить негде, Николас. Если вы ей откажете… я не знаю, что она будет делать. Она замолчала на секунду — затем тихо, но твёрдо добавила: — Если возникнет хоть одна проблема — увольте и её, и меня. Без раздумий. Ник откинулся на спинку дивана и на минуту прикрыл глаза. Он привык принимать сложные решения, но в этом доме Хоуп была чем-то больше, чем просто сотрудницей. Она была частью семьи. Женщиной, которая подметала полы так, будто гладила их. Которая накрывала на стол, напевая старые песни, и всегда знала, когда кто-то из ребят устал или болен — ещё до того, как они сами это понимали. Он уже понимал, что откажет ей — и в то же время чувствовал, что не может. Дом находится на закрытой территории. Доступ есть только у охраны и персонала. Фанаты сюда не проникают. Папарацци — никогда. Если девочка будет осторожной… если она не болтлива… Ник открыл глаза, тяжело выдохнул и сказал: — Ладно. — Он поднял на неё взгляд. — Хорошо. Пусть приступает. Неохотно, но честно: — Но я надеюсь, что она действительно настолько зрелая, как ты говоришь. Любая ошибка — и мне в агентстве голову снимут. На лице Хоуп распустилась такая искренняя, почти детская улыбка, что Ник невольно тоже смягчился. Она приложила руку к груди, будто хотела удержать сердце, которое вдруг забилось слишком быстро. — Спасибо, Николас… спасибо огромное! Вы не пожалеете. Обещаю. В этот момент по лестнице раздались шаги — один из ребят крикнул, что сумки собраны. Ник поднялся, взял сумку и бросил Хоуп короткий, но тёплый взгляд. Она же стояла в гостиной, всё ещё улыбаясь, чувствуя, что впервые за долгое время удача повернулась к ней лицом. А значит… и к Даниэлле тоже. Вот так, спустя неделю, Дан уже стояла в прихожей дома Кингов с одним-единственным чемоданчиком. Она взяла мало одежды — лишь самое необходимое — и только те вещи, к которым душа прирастала: старый семейный фотоальбом, изрядно потёртый на углах, и тетрадь отца с любимыми стихами и короткими изречениями, написанными его ровным, немного строгим почерком. Эти предметы были для нее чем-то вроде якоря в мире, который за последний год несколько раз перевернулся. Тётя Хоуп приехала за ней сама. Перед уходом Дан поблагодарила Джеральда и Сару за всё, что они для неё сделали. Она говорила спокойно, но взгляд у мужчины стал чуть тяжелее — не то чтобы он хотел удержать её, просто привык за это время к тихому присутствию девушки в доме. Он взял с неё слово, что она будет звонить ему как можно чаще. Только после этого проводил их до такси и, помахав рукой, распрощался. Дан сидела в такси рядом с тётей, провожая глазами улицы района, где прожила последний год. Она смотрела на дома без прежней боли, без ностальгии — как будто тихо закрывала последнюю страницу. Ни сожаления, ни радостного ожидания новой жизни. Внутри царил один-единственный устойчивый, ровный штиль — будто сердце наконец устало метаться и просто решило быть спокойным. Когда машина въехала на охраняемую территорию жилого комплекса, девушка лишь выпрямилась, но удивления не почувствовала. Пожалуй, она ожидала чего-то вычурного, но дом, в котором ей предстояло работать, не произвёл на неё особого впечатления. Он был чуть больше её родительского, но не столь кричащий или роскошный, как могло бы быть у известных людей. Два этажа. Просторная гостиная, перетекающая в столовую, как единое дышащее пространство. Коридор, ведущий в большую светлую кухню, где пахло свежестью и чем-то домашним. В конце коридора — маленькая, но уютная комната, теперь её. Дан аккуратно поставила чемодан во встроенный шкаф и опустилась на кровать. Комната была светлая благодаря высокому окну, из которого мягко лился дневной свет. Простая мебель — односпальная кровать, тумбочка, стол и комод — создавали ощущение свежего начала, не давящего, не перегруженного. Она провела ладонью по покрывалу. Мягкое, чуть прохладное — новое, но не чужое. Тётя Хоуп протянула несколько скреплённых листков. Договор о неразглашении. Его прислал Николас. Дан пробежалась взглядом по строчкам: всё, что она увидит или услышит в этом доме, должно остаться внутри этих стен. Ни одному человеку, ни при каких обстоятельствах. Хоуп присела в кресло в углу комнаты и заговорила: — Этот дом принадлежит агентству XXX. И живут здесь участники группы BP5 — Иен, Хокинс, Тео, Чарли и Чейз. Она сделала паузу, будто готовясь к взрыву эмоций — радостного визга, громкого «Не может быть!» или хотя бы широких глаз. Но Дан сидела спокойно, свесив ноги с кровати, с тем же внимательным выражением лица. Эти имена ровным счётом ничего ей не говорили. После смерти родителей она почти перестала слушать музыку, смотреть телевизор, а уж соцсетями и вовсе не пользовалась. Тётя слегка наклонила голову — удивление мелькнуло в её глазах. В стране, где даже одинокие лесные домики знали песни BP5, встретить девушку их возраста, не слышавшую о них, было почти невероятно. Но раз бурной реакции не последовало, Хоуп продолжила: — Для этих ребят очень важен имидж. И… у них ревнивые фанатки. Очень. Если у кого-то появляются отношения, это тщательно скрывается. Поклонницы сегодня боготворят, а завтра могут растоптать. Поэтому никто не должен знать, что под одной крышей с ними живёт молодая девушка. Понимаешь? Дан понимала. Даже не будучи знакомой с их творчеством, она знала цену публичного мнения. Оно может быть ветром, что поднимает ввысь, и бурей, что рушит всё до основания. Она подняла взгляд и твёрдо сказала: — Тётя Хоуп, спасибо вам за всё. Я буду работать старательно. Не доставлю проблем и никому не стану обузой. — Ты умница, — тепло улыбнулась Хоуп. — Я поняла это с первой минуты, как увидела тебя. Улыбка тёти была мягкой, домашней, такой от которой внутри становилось чуть теплее. И впервые за долгое время Дан ответила такой же — маленькой, но искренней. Хоуп смотрела на неё с тихой нежностью. Это была первая улыбка, которую она увидела от своей внучатой племянницы. Её сердце сжалось от сочувствия: ведь девочка потеряла обоих родителей сразу, и её жизнь действительно разделилась на «до» и «после». Пауза затянулась. В комнате стояла такая тишина, будто воздух тоже хотел дать им обеим немного времени. Хоуп тихонько вздохнула, незаметно смахнула крошечную слезинку с уголка глаза — и, будто возвращаясь в роль деловой и собранной женщины, поднялась с кресла. — Идём, Данни. Я тебя познакомлю с поваром. Дан легко спрыгнула с кровати и последовала за тётей. Пол коридора приятно пружинил под ногами, а от кухни тянуло теплом, ароматом сливочного соуса и чего-то пряного. На кухне мужчина лет тридцати стоял у плиты, внимательно помешивая что-то в глубокой кастрюле. Он был сосредоточен, словно дирижировал целым оркестром вкусов. Услышав шаги, оглянулся через плечо и быстро снял кастрюльку с огня. Увидев его лицо, Дан остановилась в дверях, будто кто-то вдруг нажал на паузу. — О, мама Хоуп! Так вот она — твоя племянница! — улыбнулся мужчина, вежливо приветствуя гостей. — Да, Дин. Познакомься, это Даниэлла, — представила Хоуп. Мужчина вытер руки о кухонное полотенце, аккуратно свернул его и протянул Дан ладонь. — Приятно познакомиться, Даниэлла! Будем дружить! Она не ответила сразу. Просто стояла, вцепившись взглядом в его лицо. Всё в нём было… неправдоподобно идеальным. Чёрные как ночь волосы мягко падали на лоб. Черты лица — словно выточены скульптором: четкие, гармоничные, почти слишком правильные. Нос ровный, губы чувственные. Глаза тёмные и глубокие, как утренний кофе. Красавец. Настоящий. Если бы кто-то попросил её описать идеального мужчину — она бы, наверное, просто показала пальцем на него. — З-здравствуйте! Можно просто Дан, — наконец опомнилась она и пожала его руку. Тёплая. Сильная, но мягкая. Дин улыбнулся так, что от этой улыбки самой кухне будто стало светлее: — Дан? Такая красавица — и мальчишеское имя? Нет уж, я буду звать тебя Даниэлла. Она только кивнула. Щёки предательски залились румянцем, и Дан неловко отвела взгляд, будто боялась, что он заметит, как сильно она растерялась. Хоуп с добродушной улыбкой хлопнула её по плечу: — Если что-то понадобится — обращайся к этому красавцу. Днём он тут, вечером уходит домой. Так что не стесняйся. Дан снова кивнула… и почувствовала, что кивает слишком часто сегодня. — А сейчас я тебе всё покажу и научу, — сказала Хоуп, разворачиваясь. — Пойдём, Данни. Дан бросила ещё один быстрый взгляд на Дина — он уже снова уделял внимание своей кастрюле, но уголки губ всё-таки едва заметно улыбались. Она поспешила за тётей, чувствуя, как сердце делает чуть больше ударов, чем нужно. Тётя Хоуп показала племяннице, где находится прачечная, и весь инвентарь для уборки. Для этого они спустились в подвал — прохладный, но удивительно уютный. Здесь всё было аккуратно организовано так, что Дан почувствовала почти уважение к хозяйственности тёти. С одной стороны стояли стиральная машинка и сушилка; рядом — большой тихий пылесос, ведра, тряпки, швабры, множество чистящих средств, аккуратно расставленных на узких металлических стеллажах. Место выглядело так, будто здесь работал человек, любящий порядок. Затем тётя Хоуп повела Дан на второй этаж. Поднимаясь по мягким ступеням, девушка ощущала лёгкий запах дерева и чего-то… нового, дорогого, но при этом домашнего. Вторая этажная площадка открывалась огромной комнатой, которую Хоуп назвала комнатой досуга. Дан сделала шаг — и остановилась, едва не раскрыв рот от удивления. Почти всю левую часть помещения занимал большой бильярдный стол из тёмного дерева. Под потолком висели лампы, отливающие зелёным светом, а на стене — идеально ровный ряд киёв. В другой части комнаты висел телевизор таких размеров, что Дан не сразу поверила, что это действительно телевизор. Перед ним стояла длинная тумба с приставками, колонками, микрофонами и загадочными блестящими гаджетами, назначения которых девушка даже представить не могла. Перед экраном белел огромный кожаный диван — настолько большой, что здесь могла уместиться половина футбольной команды. На журнальном столике стояла пара пультов и несколько журналов, молчаливо намекавших, что вчера вечером ребята ещё были здесь. Но взгляд Дан притянула не техника. У противоположной от телевизора стены стоял стеклянный шкаф. Внутри — трофеи, сиявшие золотом, серебром и стеклянными гранями. А среди них — фото в большой рамке. Пятеро парней стояли плечом к плечу и широко улыбались, искренне, по-мальчишески. Один — высокий блондин — держал в руках награду. Тётя Хоуп подошла ближе, её взгляд смягчился. — Это мальчики и их первая награда, — тихо сказала она. — Помню тот день… мы все плакали от счастья. Они хорошие ребята. Дан хотела рассмотреть фото внимательнее — задержать взгляд на каждом лице, понять, кто из них какой — но Хоуп уже тронула её за руку и повела дальше. Через высокие стеклянные двери они вышли на террасу. Здесь Дан словно вдохнула впервые за день. Широкая терраса была заставлена плетёной мебелью — уютной, мягкой, словно созданной для долгих разговоров. С одной стороны — стол со стульями, с другой — огромные качели, похожие на подвесную скамью. Именно эта часть дома понравилась Дан больше всего. Она подошла к изящным кованым перилам и облокотилась, словно хотела впитать в себя этот вид. Внизу раскинулся аккуратный задний двор, с ровными линиями свежескошенного газона. Всё казалось спокойным, размеренным… чужим, но почему-то всё же приятным. — Пойдём, милая. Я покажу студию и комнаты ребят, — позвала Хоуп. Студия была маленькой, но очень современной. Инструменты и аппаратура стояли как солдаты — каждый на своём месте. Гитара, синтезатор, стойки с микрофонами, экраны, кабели. — Будь очень аккуратной, когда будешь здесь убирать, — предупредила тётя. — Не сломай ничего. — Я поняла, — серьёзно кивнула Дан. Дальше по коридору располагались комнаты ребят. Пять одинаковых по размеру, каждая со своей ванной и гардеробной, но… каждая была другой. Где-то висели постеры и гитары, где-то стояли стопки книг, где-то — хаотично раскиданные шапки, худи или кроссовки. У каждого — свой мир, своё настроение, своя энергия. После экскурсии они спустились вниз и пошли на кухню, где Дин уже накрыл на стол. На тарелке красовались аппетитные пирожные, от которых пахло сливками и ванилью, а рядом дымился чайник. Тихое чаепитие прошло почти семейно — Дан чувствовала себя неловко, но приятно: Дин был заботливым, Хоуп улыбалась тепло, и кухня будто согревала своим уютом. Когда чашки опустели, тётя Хоуп начала собираться. Она подошла к Дан, встряхнула её за плечи и сказала: — Звони в любое время. И обращайся к Дину, если что — он добрый мальчик. Не стесняйся. Ну всё, пока! Она торопливо поцеловала племянницу в лоб и вышла, а через секунду дверь закрылась… и Дом стал тихим. Дан, закрыв дверь за родственницей, вдруг почувствовала себя очень потерянной. Тишина дома легла на плечи неожиданно тяжёлым грузом. Вроде бы тётя ей всё показала, каждую мелочь объяснила, терпеливо и доброжелательно. Так откуда же это чувство… будто Дан заблудилась? Она стояла у двери ещё секунду, прислушиваясь к собственному дыханию, и отгоняя щемящее чувство пустоты. Надо быть шустрее, решила девушка. Если она будет простаивать со сложенными руками, ей станет только хуже. С этими мыслями Дан направилась на кухню. Дин вытирал стойку, и когда поднял глаза, его лицо озарила приветливая улыбка. — Заходи, Даниэлла, не стесняйся. Дан шагнула в ярко освещённую кухню, чувствуя запах свежей выпечки, который ещё держался в воздухе. Подойдя к островку, она остановилась, упершись рукой в прохладную столешницу. — Чем мне заняться? — спросила она тихо, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Дин задумался всего на секунду — лёгкая морщина легла на его лоб, затем он мягко улыбнулся. — Генеральную уборку сделали вчера. Ребят не будет до завтра, они улетели в Японию на выступление. Всю стирку мама Хоуп переделала. Так что сегодня делать нечего. Когда парни вернутся — вот тогда работы будет много: стирка, порядок. Завтра, когда они приедут, я вас познакомлю. Услышав это, Даниэлла опустила руки, скрестив их на груди, словно пытаясь защититься от неожиданности. — А можно… — она запнулась, перевела взгляд на свои пальцы. — Можно я не буду с ними знакомиться? Я… не очень люблю чужих. В последнее время. Тётя Хоуп сказала, что их редко бывает дома. И… я буду убирать, когда их нет. Не хочу никого беспокоить. Она говорила искренне, почти шёпотом, словно боялась, что её просьба покажется странной или дерзкой. Дин внимательно посмотрел на неё — взглядом тёплым. Понимающим. Хоуп уже всё объяснила ему заранее: что Дан пережила большое горе, что она словно стала хрупкой, прозрачной, как стекло. Тётя просила помочь девушке чем сможет. «Стань ей старшим братом, если нужно», — говорила она. Поэтому Дин лишь мягко кивнул. — Хорошо, красавица. На это Дан лишь застенчиво улыбнулась, и на её щеках проступили милые ямочки. Дин, ошарашенно распахнув глаза, рассмеялся: — О, ямочки! — воскликнул он искренне, как ребёнок. Дан моментально стала пунцовой, будто её смутили слова гораздо больше, чем она ожидала. Несмотря на то что «работы нет», Даниэлла не могла позволить себе просто бездельничать. Воспитание, строгость родителей и глубокое уважение к Хоуп не позволяли ей сидеть сложа руки. Поэтому она сама предложила помочь. И хотя Дин сто раз сказал, что она не обязана, девушка всё равно встала рядом и стала смывать пену с тарелок. Её движения были осторожными, будто она боялась громким звуком нарушить покой дома. Когда они закончили, Дин, не слушая ни её протестов, ни попыток отказаться, приготовил для неё лёгкий ужин. Стол он накрыл просто, по-домашнему: суп, парочка бутербродов, чай. А ещё выставил на стол маленький контейнер с закусками. — На всякий случай, — сказал он. — Если проголодаешься ночью. В новом доме заснуть всегда сложнее. Дан лишь кивнула, не решившись признаться, что именно так она себя и чувствует: чужой дом, тишина, запахи, которые ещё не стали родными… и сердце, которое всё ещё тяжелеет от одиночества. Но впервые за долгое время она почувствовала, что рядом есть кто-то, кому не всё равно. Так закончился её первый вечер в доме. Тихий, непривычный… но будто бы с маленькой искрой надежды.