Глава II. Морок.
4 августа 2022 г., 21:07
Дым без огня обволакивал старика.
У ворсового коврика, на котором он уютно располагался, тлели благовония. Большие, с ладонь, ракушки с сангом всё меньше чадили. Расставляли их долго и с должным старанием. Чуть ближе — задохнёшься. Наоборот, выставишь дальше, и только зря спалишь их.
Приглушённый свет лампад, за спиной — позолоченная литография с распустившейся кувшинкой. Образа мыслителей древности. Не местных, заморских. Бритоголовых, с третьим, широко раскрытым, глазом на лбу. Смиренные улыбки без тени хитрости и коварства. Но если взглянуть на них снизу-вверх, то в их лицах проявлялась отеческая строгость.
Таинство могло даровать знание, а потому прерывать его — значит отдалить страждущего от Истины
Сначала сосредоточился на одном из мудрецов, похожего на распустившийся лотос. С голубым поясом-шарфом, в зелёной тоге и сандалиями в форме скамеечек.
Воплощение недосягаемого Идеала. Аскет и праведник.
Мир сузился до них двоих. Ученика и духовного учителя.
Затем до его, наставника, вдумчивого глаза над переносицей.
Его синей обводки.
Бисной склеры.
Эбонитового зрачка.
Крошечного блеска в угольной черноте.
Сахарной песчинки.
Ослепительного блеска.
Новорождённой звезды. Внезапно выросшего хвоста у неё.
Кометы, мечущейся в бесформенном сумраке в одиночестве. Несущейся на предельных скоростях по бесконечно длинной, но конечной временной спирали.
Мимо проносятся картины раздолья, развития, любви и рождения, сменяясь затем нищетой, упадком, ненавистью и смертью, и так до бесконечной. Время, а вместе с ним и жизнь — неостановимое колесо, которое от езды рано или поздно развалится. Можно сколько угодно латать его, но конец заложен в сути любой вещи, любого существа.
И хоть начало и конец сущего известны каждому, середина же полнилась сплошными загадками.
Он не считывал высеченные в граните знаки будущего, он просеивал песок зыбкого настоящего. То, что оставалось на дне сита, нисколько не ужасало его. А, следуя здравому смыслу, должно было.
Взмах алого рукава. В устах — дерзость и неповиновение, недовольство и усталость. Зажатый в угол бычок: осознание, что он взят в тиски есть, но пока концы рогов ещё не затупились, а кровь от старости не остыла, борьба продолжалась.
И неким образом этого тельца привязали к его руке.
Между ними не дружба, но и не вражда. Усмешка в глазах животины, смятение в его собственных.
Вслед за бычком и ним следовали остальные: волк с подпаленной шерстью; крольчиха с тёмным пятном на белоснежной шерсти; морской орёл с слепым глазом; обуреваемый отчаянием медведь с кровоточащей лапой; скрывающаяся за спиной тельца лисичка и много кто ещё.
Кровь на его руках, звериных лапах и когтях. Мольбы о спасении и издевательские насмешки.
Насилие, в своей бессмысленности омерзительное.
Разорённые города, деревни. Чёрные остовы хибар, сараев, хлевов.
Мольбы служащих богам даровать им силы. Хлебопашцев укрыть поля их от набега рыцарей и мародёров. Купцов о свободном от разбойников тракте, да и вообще от кого угодно.
Просьбы учёных магов остановить кровопролитие. Злорадное перешёптывание епископов об очередной «колдунской ереси».
И пламя, неукротимое пламя! Покаяния, искупления, смотрящие на это толпы ликующих. Курганы, столбы с разложившимися висельниками. Пир для воронов.
Проповеди глашатаев, монахов. Возгласы о «священных» походах и войнах. Эдикты, повеления, указы. Пункты ополчения, сборы армий всех народов. Знамёна, щиты-капли, алебарды.
«Свобода или смерть!»
Окровавленные шоссы, комья грязи на патенах. Проклятья вперемешку с деревенской тарабарщиной.
А по ту сторону от них — такие же кровопийцы, как и они, борцы за всё хорошее против всего плохого.
Распад мира.
Разложение устоев.
Раскол сознания.
— Учитель.
Тут же вернулся в реальность. Лампадки чуть потускнели, дымовые палочки прекратили чадить.
Спираль до дна выпила его духовные силы. Не хотелось кричать на нерадивого ученика. Молчание сказало бы больше, чем любое из придуманных разумной тварью слов.
— Я сделал так, как вы велели.
Не хотелось отчитывать аколита за отсутствие поклона.
Тянуло в сон.
— И что?
— Видится мне, избранный Вами не остался равнодушен.
Учителя один этот ответ не устраивал.
— Продолжай.
— Мне видится…
Юноша замялся.
— Ну?
— Мне видятся тучи над его головой. Страхи окутывают его, как тина — затерянный в лесу пруд.
— Не за чем здесь высокопарности. Видел ещё ты что?
Молчание. Затем шёпот, полный сомнения:
— Если избранный и придёт, то не один. И не сегодня.
***
— Мы битый час плетёмся! Девочка прорычала, сжала кулачки. — Соглашусь. — Чего соглашусь? Чего, скажи! Плюнула, села на пол. — Ну вот скажи мне, куда надо идти? Парень плохо соображал. — Ты меня спрашиваешь? — Почему в последнее время всё так, как… — Как? — спросил Дементриус. Левый висок пульсировал, в маленьких точках на конце глаз, слёзных мясцах, кололо. Кадык опух. — Как в тумане. — прошептала она. Вспышка! И следом ничего. Окна-бойницы, белёные стены, затухающие лучи солнца. Точно как всегда, но от чего тогда так загадочно, если не боязно? Голова шла кругом от побелки? Или, быть может, от удивительно точного паучьего рисунка над подоконником? Воздух тяжелел и вместе с тем растекался, словно летом. Проступал пот, орошал брови и ресницы. Ни единого взгляда из защёлок, ни одного знака. За ними шаги, но они всегда в это время. Неважно даже, ходило ли по коридорам существо из плоти и крови. Не очень похоже на простую усталость… — Не так ли? — Что ты сказал? — Изабель обернулась. — Я разве говорил? Девочка повторила, что сказал парень. Тот лишь пожал плечами. — Надо же, потеряться в Академии. Стыд! — Что здесь такого? — не понимал парень. Изабель пробурчала, но вот что именно он так и не понял А большой палец продолжал зудеть. — Божечки, я вспомнила! Пойдём, осталось чуть-чуть. Искренние радость и облегчение волокли бремя изнеможения. Очень тяжело далось то наваждение, очень тяжело. «Прилечь бы на минутку хоть, а там и дальше идти». «Но не на ковёр же? Ещё немного, подожди». Ворсовая дорожка, которую бегом мяли их сапоги, казалась такой мягкой, тёплой… Как его охотничий наряд — сто исподних рубах, поддёвка из выделанной овчины, котта и плащ-балласт. Отсыревший шаперон небесно-голубого цвета, шею прикрывает лисий воротник. Из зверя, убитого им, Дементриусом, самолично! Летом охотились на крякв, зайцев, бекасов, тетеревов. Вылавливать и поедать куропаток воспрещалось: птица считалась покровительницей Кригеров. Зимой же охотились по-крупному. Мужики за ним волокли громадную тушу оленя. Стрела застряла в сердце, наконечник так и не смогли вытащить. Животное долго не мучилось. Из жалости, а может из отвращения, Дементриус прикрыл веки оленю и прочёл напутственную молитву. — Что ты там возишься? — крикнул отец. — Ну тятя… Строгий взгляд Рихарда из рода Кригеров, властителя земель у Бурноречья. Восточные земли, фамильные гнёзда ярлов и князей… Неугасимый очаг восстаний сейчас — тихий, волшебный уголок, где за каждым углом таится башня колдуна или крепость с кровожадной виверной. — Падре. Всё те же строгие глаза. — Хранитель Малого Ельника и наследник Кригера Мудрейшего. Отец, с густыми закрученными усами и лысым лбом, с почтением кивнул. Сын ему вторил. — Весна ещё не близко, а свет сыпется как песок в часах. — Истина в ваших устах, Хранитель. Стоило поспешить, ведь намечался знатный пир — свадьба старшей сестры, Аделль, на герцоге из соседнего Крутохолмья. Пьяр, прозванный Рябым, на протяжении девяти лет побеждал в рыцарских поединках на тонконогом скакуне, и, как слагали трубадуры и поэты, каждый раз пронзал противников «тонким как прутик, но острее осиного жала» копьём. Не сказать, что Дементриус был слишком рад отцовскому выбору. Но зато не ему приходилось краснеть от постыдных анекдотов и баллад лютнистов-пьяниц. Он и не собирался посещать никакие свадьбы. Но глотатели огня… Шуты… А ещё он слышал, что приведут медведя на цепи. Отказаться было сложно. Монах с безумием в глазах. — Проснись. — Боже! Раз! и он очутился на полу. По привычке сложил ладони, слова сами складывались в молитву. Молитву от окаянного. Набрался сил, всмотрелся в того, кто его одёрнул. Нет, то была не мама. Изабель, чтоб ей пусто было! — Проснись и пой, дремака, — неуверенно добавила она. — Я разве?.. — О, ещё как! Всех на уши поднял от храпа. Ещё светало, но краснота заката помаленьку касалась стен Академии. — Лучше яду дала бы. — С тобой?.. — Нет, не в порядке. Девочка посерьёзнела. — Заходи. Щёлкнул засов, хлопок. Две деревянные койки. Грубые, но с виду надёжные. Письменный стол, необычайно чистый и пустой. Подсвечник, пухлый фолиант, обтянутый в кожу. «Поднеси её купцу заезжему, и он отдаст за неё все пожитки», — восхищался Дементриус. Такие реликвии хранились в скрипториях богатейших монастырей, обителях пыли, плесени и апокрифов. Ну и в Академии. Понятное дело, девчонке такую реликвию не доверили бы, но и это издание было не из плохеньких. В библиотеке выдали лишь перепечатку, но на пергаменте и в дублёной коже. — Ну что ты столбом стоишь? Чувствуй себя как дома! Изабель потянула за собой. «Будь у меня дома, ты захотела бы сразу же из него сбежать». Но вслух говорить это не стал. Вместо этого случайно напел: — Колет палец и вот-вот, что-то страшное грядёт… Она оставила парня на кровати, а сама двинулась к платяному шкафу. Пышные туники, платья, мантии. Пара деревянных туфель, стоптанные пулены. И маленькая, одинокая моль-пташка — испуганная и растерянная. Изабель взвизгнула. Коробочка, которую она достала из шкафа, взлетела. На лету раскрылась, щипчики с пинцетом и игольницей рассыпались. — Убери! — А, что? — Хватит в облаках витать, убери её! Дементриус вгляделся. Маленькая, одинокая моль-пташка — испуганная и растерянная. Та покружила над головой Изабель, потом взяла и села на ушко иголки, вперив чёрные точки на девочку. Усики-пружинки задрожали. Если бы она могла, то давно произнесла бы самые жуткие в изощрённости проклятия, и не столько со зла, сколько с досады о потревоженном сне. Парень боялся признаться, но ему было всё равно. Хотелось спать, а ещё от чего-то хотелось пить. Добежать до колодца, ключа или сугробов и загребать, всасывать, жевать. Жалящая, нежная влага. Наслаждение в каждой капле. Онемение дёсен, покалывание в зубах. «Пей, всасывай, упивайся водой — сукровицей Природы». Простые, односложные команды кто-то диктовал ему. Похоже, это мотылёк науськивал. Они играли в гляделки, и парень начинал сдавать. В ушах — бесконечное «кар-кар». В мотыльке сидело чудище — неустрашимое, безжалостное. Аспидные перья ворона промеж мертвенно-бледных, естественных тонов. Самому мотыльку противна коренящаяся в нём тьма. Порхает вокруг табакерки, сам напуганный, так ещё и Изабель от него шарахается. А злой голос в них обоих продолжает — Ка-а-р, ка-а-р, что-то стра-а-а-шное грядёт… Грядёт, конечно. Но что? «Ваши глотки наполнятся червями, что будут с упоением обгладывать вас! Перста истончатся, окрасятся в металл, и вы будет терзать себя ими. Такова участь ваша, грешников, ибо такова воля Господа…» Изабель защёлкала пальцами, водила ими вокруг парня. — Да что с тобой? Дементриус не понял её. — Не выспался? Правду говорить не хотелось. Соврал, что да, всю ночь ворочался. — Есть одно средство у меня. Девочка тут же юркнула под кровать, одни ноги и болтались. — Где-то у меня травки запаслись а-а-а-пчхи! Дементриус в это время пролистывал книгу, лежавшую на столе. Чихания пролетело мимо него. Затем снова раздалось «А-пчхи!», на этот раз громче и как-то звонче. Стук о дерево. — А-ай! — Всё в порядке? — спросил Дементриус, не отрываясь от страниц. На левой странице — столбцы учёного, подчас мудреного, текста; на правой — схема строения Cactaceæ inebriara, дурман-колючки. — Здоровья не пожелал, вот и не очень. К рисунку прилагались два засушенных листика. Запахом ничем не отличались от отсыревшей бумаги и кожи. Во всяком случае, ничего он не почувствовал. — Да ты ж застряла, — заметил Дементриус. — Неужели? Вытащить хрупкую девчонку не доставило больших проблем. Пол, правда, как следует не вымоли. Туника запылилась и испачкалась. — Достала! Парень успел убрать книгу. Из пустоты возник стаканчик размером с напёрсток. Высыпала содержимое маленького, с кулачок, мешочка на стол. Тёмно-коричневый порошок с терпкими нотками киннамона, а также едва уловимый запах пыльцы пробили брешь в броне усталости. — Попробуешь? — Я ведь пришёл занозу вытащить. — Дементриус слабо улыбнулся. — А что это? — Сама не знаю, но подруге понравилось. Бодрит, вроде как. Дементриус поднёс нос. Вдохнул… Тьма расступилась. Посветлело. Парень заметил: теперь он видел гораздо лучше. Третий глаз явственно ощущался. На стенной побелке иголкой выцарапали сердечко, рядом с ним розу с шипами, слишком колючими. Глиняный горшок по краям был покоцан, причём так, что его как будто долго и обстоятельно обжёвывали. Рассыпанная по подоконнику комья земли, пожелтевший листок; букашка, укрывшаяся под ним. Парень охнул, затем гортанно засмеялся. «Как же я окрылён, однако! Восхитительно! Лучшее мгновение в жизни». Он потрогал лоб — ничего. И всё же откуда-то могло взяться такое просветление? — Ой-ой-ой, — прошептала Изабель. Дементриус взглянул на неё. Покусывала кожу вокруг ногтей, над бровями выделилась складка. — Его же заваривают. Что я натворила-то! — Это точно твоя знакомая принесла? — уныние у парня как рукой сняло. — Ну, как бы, между прочим… — Передай от меня спасибо. Дементриус направился к двери. — Постой. — Мне нужно найти твою подругу. — Нельзя тебе было это давать, я так и знала. — Так если знала, то зачем?.. Ах, так ты не хотела делиться им? — Покажи мне руку. «Хочет сменить тему. Ну давай, попробуй!» — Никакая мозоль мне не страшна. — Мозоль не страшна, а вот заноза загноиться. — И пусть гноит. Мне нужно ещё этого… — Ты не мог вот так привыкнуть сразу. Ты врёшь! — Нужно столько ещё сделать. — Что? Что ещё сделать? Изабель взялась за его ручищу. — Столько дел… — Может тебе помочь? — Я знаю, что надо делать. Так они всё ближе подходили к двери. — Стой! — Отвяжись. — У тебя сейчас кровь пойдёт! — Не заговаривай зубы, ничего нет там. Пришлось пойти на крайние меры. Об этом приёме она узнала из уроков Прорицания. От, собственно, прорицания было там одно слово, но трюк крайне действенный. Мыши, жившие раньше в стенах её комнаты, готовы были это подтвердить. — Взгляни на меня. — Зачем?.. Медленно, но парень поворачивал голову в её сторону. Зрачки убегали, рот оскалился. — Сядь. «Глас повелевающего», несложное по форме заклинание, с ним любой первокурсник справился бы в два счёта. Но перед ней стоял «озарённый» неведомым порошком. Сильный, ловкий, но к напору магии совершенно беззащитный. А что, какое ему дело до девочки? Заноза? Пропади она пропадом, он прикоснулся к нечто интересному. Нечто величественному. В необозримой дали прорисовывались такие вершины, до которых обычный человек ни за что не добрался бы, да и не каждый маг на то оказался бы способен. Но не Дементриус. Теперь в нём выросла неописуемая мощь; сила, с которой не совладал бы ни один дракон, выворотень или, страшно подумать, повелитель нежити — некромант. В его руки сама вливалась магия, или то, что было на неё крайне похоже. Чёрные вести ворона слетели с плеч. Морок растворился, теперь он видел мир гораздо яснее. Однако из глубин подсознания доносился едва слышимый, вкрадчивый шёпот: «Я спасу тебя». В пальце только небольшой червяк копошился, вгрызался в кожицу вокруг ногтя. За ним — след из крови, воды и инфекции. Жжение, непрекращающийся зуд. Червь рос и ширился, вот уже и детки созревали в его брюхе-пояске. Сплошные красавцы: чешуйчатые, с медными клыками и длинными ядовитыми языками. Но Дементриусу всё было по плечу, даже червь-паразит. Нет, всё-таки маловато лежбище для гада. Уносился, оставляя за собой кровь и смрадные испражнения нефтяного отлива. Ого, а он и не таким уж большим был, меньше мизинца. Тем паче. А в это время Изабель обрабатывала ранку. Руки дрожали, Дементриус дрожал, всё вокруг издавало неконтролируемую дрожь. С третьего раза она смогла достать занозу, так крепко она засела. Бледная кровь капельками стекала вместе с застоявшимся гноем. Из столика достала другой мешочек, ещё меньше, чем с бурым порошком. Раскрошила листики и посыпала ими больной палец. Дементриус прошипел: — Мерзкий червь! Кровопивец! Затопал ногами, закричал. Если бы кто их услышал, им досталось бы как следует. Но ничьих шагов Изабель не слышала. Хотя нет, кто-то приближался. Всё быстрее и быстрее. Или это сердце шло ходуном?.. Девочка взглянула на бурый порошок и мешок, из которого она его высыпала. Ну конечно, так она и думала: «Для варки зелий». — Ложись спать. — Не хочу. «Кодекс Ботаникус» открыт на разделе «Дурманящие травы и последствия от их применения». Страницы взлетали быстрее птиц, отправлявшихся на юг. «Artemísiæ absínthia, быльник горьчатый? Воодушевление не было бы тогда таким сильным. Canabissæ urrossa, конопля урросская? Тоже нет, Дементриус ещё жив. Что же это?..» — Хочу ещё… — Подожди ты, — шикнула Изабель. Гадкого червя склевал вернувшийся ворон. Один глаз у него багровый, а на месте другого — пустота. Мотылёк корчился под тяжестью лапы. «Кар, кар! Ещё червей, ещё!» — Изабель. Изабель! — Терпи. Нужно было во что бы то ни стало узнать, что покоилось на дне мешочка. Единственное, что было понятно с самого начала — в экстракт добавили щепотку киннамона. У Изабель было два варианта для чего: либо как катализатор дурмана, либо как ингибитор. Список заметно сужался. «Киннамон — ключ к разгадке». «А может туда ещё что добавляют?» — Изабель сама удивилась от такой мысли. Ведь если и использовать корицу в качестве дополнительного ингредиента, то в это не было смысла: от неё одной толку не было. «Дрянь дело, дрянь!» По лицу потекли слёзы. Ну что за день такой, сначала облили грязью, а потом и отравила И тут она вспомнила. Ну конечно, как она сразу не догадалась! — Дура я, дура. Девочка перелистнула на нужную страницу. Сразу ей предстал красивый, скруглённый листик и подпись каллиграфическим почерком… Бум-Бум-Бум! Долбили со всей дури в дверь. Ещё немного, и слетели бы петли. Изабель притихла. — Что здесь происходит? Сердце замерло. Весь мир замер. — Изабель, я знаю, ты здесь. Открывай! — Од-д-ну мин-н-уточку. До чего же сильно она перепугалась, раз начала заикаться… Девочка спрятала парня под одеялом, потом пошла открывать дверь. Он вошёл. В комнате повисла тишина. Дементриус и тот примолк, лежал и рассматривал, не моргая, побелку. Аккуратно ковырял её ногтём. Девочка заняла места на стуле. «Не поворачивайся, сиди как сидела», — думала она, сдерживая панику. — Мне ещё раз повторить? Что здесь происходит. Её наставник, дипломированный целитель, Элластриус. Молодой, шустрый, небольшого роста, но с большими претензиями к высокому миру. Он вошёл, запыхавшийся и озлобленный. — Не хочешь мне рассказать кое-что? И как объяснить наставнику, что она дала нюхнуть парню концентрат Erythroxylæ inebriara, в южных странах прозываемого «вороным порошком»? — Ч-ч-что?.. — заикаясь, спросила Изабель. — Почему ты, девочка, приводишь к себе мальчиков? Разве тебе не известны положения «Устава Учащегося», а? Да и кто тут с тобой?.. — Нет, не трогайте его! Девочка встала между парнем и Элластриусом. — Это почему? — Ему… Ему сейчас очень плохо. — Ааа, ну раз плохо, тогда ладно. Или ему помочь? Да ладно, пусть себе дрыхнет на чужой кровати! Эй, ты, вставай! Вставай! ВСТА-А-АВАЙ!!! Карканье ворона, как стук барабана, давил уши. Хотелось закрыться от этого мерзкого, старческого хрипа. — Кар-кар! Вставай, кому говорю! — Замолчи! — Что значит замолчи? — опешил Элластриус. Дёрнул парня за плечо. — Ты с кем разговариваешь, сударь?.. Наставник опешил. Он стоял беззвучно, наверное, минуту, если не больше. Такого испуга Изабель ещё не видела, а ей доводилось со всяким сталкиваться. На лице ни единой кровинки, пальцы пытались удержаться, но ход их казался быстрее лошадиного галопа. Элластриус пригнулся, всмотрелся в безразличные глаза Дементриуса. Пустые зрачки, закрывавший собой белки. Рот, полнившийся слюнями. Зубы, бесперебойно стучавшие. Сказал он только одно: — Жди здесь и ни-че-го не делай.***
— У меня есть две новости, — каркнул Элластриус. — Плохая и очень плохая. Та же комната, но на этот раз заполненная до отказа. Наставник Изабель, Дементриуса и несколько лекарей жались плечом к плечу. Желваки вздуты, скулы очерчены фюзеном. Никого не впускали, на входе поставили заклинание «незримости». Какой-нибудь Расмус совладал бы с ним, но простому аколиту оно был не под силу. Так и вышло, для мимо проходивших одна не самая примечательная дверь превратилась в совсем непримечательную. То, что происходило всё это времени, было настолько отвратительным, что Изабель от шока всё начисто забыла. Помнила только острейшие лезвия и пинты густой крови вороного отлива. — Сложный выбор. Дрейверис хотел хоть немного сбавить напряжение. Не получилось. — Нам не удалось остановить апатический ступор. — Поясните? — Представьте, что у крестьянина нет ни земли, ни посевов, а дом остался. — Так… — А у его лорда нет лесов, где он мог бы добывать древесину. — И?.. — И единственное, что он может делать — это есть, затапливать печь и лежать на ней. — Откуда тогда углю в его доме взяться? — резонно спросил Дрейверис. — Он не работает, ничего не делает. — Вот это хороший вопрос, потому что этот самый уголь он будет черпать из прошлого. В данном случае — из воспоминаний. С каждым днём их жар начнёт спадать, а дальше… — Помолчите! — крикнула Изабель. Обернулись. Все на мгновение вспомнили о ней, а затем дальше продолжили разговор. Она стояла у выхода, держась за дверную ручку. Постоянно дёргала её — ну и крепкое же заклинание, однако! И почему они не хотели отпускать её, она же всё сказала. Или они ещё чего-то хотели? — Будьте добры, господа, покиньте помещение, — сказал Элластриус сотоварищам по ремеслу. Безмолвные, но всё время как будто расслабленные, они, с нисходящей по росту, вышли из комнаты. Заклинание их пропустило. А вот Изабель нет! — Вот эту самую, как ты её назвал… — Апатию. — Да, эмпатию. От неё нельзя ведь никак избавиться? Элластриус взялся за щетинистый подбородок, обратился к коллегам. — На вряд ли. — То есть как это? — Сейчас от плохой новости перейдём к ужасной. Дело ведь не только в том порошке, друг. Что-то у него и до этого происходило здесь, — Элластриус указал пальцем на лоб парня. Тот лежал белый и с выпученными красными глазами. Длинные, русые волосы осветлились, — От этой… дряни, скажем так, последствия крутые, но не на столько. Гиперсальвациар, кератитан, инсомника, пароксизмальное… — Словечки умные оставь при себе лучше. Давай конкретнее. И скажи-ка вот ещё, откуда у девчонки могла такая штука взяться. — Со вторым просто. Изабель, достань из ларца скляночку жёлтую. Девочка открыла сундук, а потом спросила: — Ярко-жёлтую? Солнечную? Золотую? — Не дури голову, у тебя одна только может быть. — С газиками? Элластриус кивнул. Девочка поднесла ему небольшую закупоренную бутылочку с надписью: «Депривитин. Проба номер шесть». — Всё, понял, сам пил его, — ответил Дрейверис. — Достаточно сильная вещь от сна, согласись? Мою подопечную на занятиях учат варить такие. Побочные эффекты «вороного песка» не так сильно выражены, при этом сон также хорошо исчезает. В чистом виде его не употребляют, иначе может быть… — Проехали. — Касаемо первого… Мне кажется, в нём зреет путаница, неразбериха. Хотя, раскол лучше здесь подойдёт. Скажи, — Элластриус обратился к Изабель. — Да не убегай пока, мы его откачали, подойди сюда. Девочка, нехотя, двинулась к нему. Краем глаза заметила: её подушка была насквозь пропитана слюнями и искусана. Куски наволочки лежали возле парня. Его самого запеленали в кокон и он больше походил на взрослую, но бессильную бабочку. — Скажи, ты ничего странного в нём не замечала? — Нет, — тут же выпалила она. «Божечки, ну зачем, зачем! Оставьте меня!» — Ты уверена? Может он, ну не знаю, засыпал на ходу или входил в ступор? Изабель молчала. — Она в жизнь не скажет, — во всеуслышание заявил Дрейверис. Как же ей в тот момент хотелось его придушить. — Знаю. Потому нам нужна помощь настоящего специалиста. — О ком ты?.. Нет, не надо! — Почему? Наставник парня что-то прошептал другому, уже девочки. — Но он ведь… «И что это они от меня скрывают такое, а?» — Нет, мы его вызовем. — Я тебя предупреждал. — Изабель? Дойди, пожалуйста, до библиотеки. Попроси досточтимого армариуса найти многоуважаемого ректора Расмуса Флеммингсена. — Пустословишь, Эл, — простонал Дрейверис, закатил глаза. — Не грузи её «досточтимостями» и «величествами». Изабель не слушала его. — Но сейчас ведь вечер… Элластриус позволил себе улыбку. — Не переживай, он там живёт.
