О прошлом
Если надежда ещё есть. Мне хочется, но я не могу быть уверена.
Не могу быть уверена, что надежда есть, как и в тебе — хоть капля терпения ко мне.
Я испортила всё, когда позволила присущей мне слабости и трусости взять верх. Я сама — воплощение слабости. Ты это знаешь, всегда знал, хотя уверял меня в существовании силы духа. Будто она у меня есть, и потому всё впереди. Я до сих пор помню, хотя столько лет прошло.
Но я слаба, Эдриан.
Труслива и глупа.
И было бы лучше, если это сгубило бы только меня. Но под удар попал и ты, почти пропал, и я не могу это вынести. Я уже не вспомню, когда не была такой: когда меня изнутри не съедало сожаление. Последние годы оно — постоянство, и я в нём утонула, осознавая это полностью. Не могу не отдаваться слезам, просто совладать с собой, стоит мне только подумать о тебе и о том, что уже у тебя отняла и сколького ещё могла лишить. Потому что из-за меня тебя чуть не убили.
Я не смогла и в тот момент, когда увидела тебя на мосту, спустя столько лет, хотя сама обратилась, сама тебе напомнила о своём существовании. Честно говоря, я теперь задаюсь вопросом, зачем так поступила, если ничего из себя не представляю, и во мне нет ни капли храбрости, ни капли силы, чтобы просто открыть свой рот и позволить тебе знать, как было на самом деле.
Ты ушёл. И я не виню. Начинаю это письмо сразу же, как вернулась, а в пути знала, что напишу эти письма, раз не дала то, что ты требовал.
Только прошу у тебя прощения, хотя не имею право.
Я так сильно тебя изувечила, и осознаю это. Я годами жалела. И что же сделала в итоге? Ничего не рассказала, только ещё сильнее покалечила и сделала хуже. Я не могла, потому что это произошло так неожиданно и для меня. Я поддалась волнению, когда увидела тебя в Барбадесе, стоя вдалеке по улице. Но я узнала. Сошла с ума в одну секунду и по глупости дала знать о себе, попросила о встрече, и мы увиделись.
Мне очень хочется думать, что не сделала хуже, хотя это глупо.
Мне стыдно, что так поступила на мосту. Я хотела встречи. А ты хотел только одного - правды, - и потому пришёл.
Тебе нужна была правда, а я думала, что получится, но не могла и слова сказать.
Но я не могу оставить тебя без правды, даже если она тебе теперь точно не нужна. Поэтому моё последнее обращение к тебе, чтобы расставить всё на свои места, состоит из двух писем. И я не рассчитываю, что это письмо, в отличие от другого, короткого и лучшего для дальнейшей жизни без оков, окажется прочитанным.
Наверное, нет.
Скорее всего, нет.
Точно, нет.
Но выбор за тобой.
И если ты всё-таки «здесь», держишь именно это письмо, читаешь эти строки, Эдриан, значит, я снова ошиблась. А потому обязана закончить это письмо. И буду откровенна.
И честно признаюсь, что подвела тебя. В самом начале. В тот самый вечер, когда позволила собственным переживаниям оказаться на языке, думая, что наша беседа с сестрой окажется тайной. Я была так юна, мне необходимо было посоветоваться. Может быть, дело было в зависти и стыде за собственную неопытность. Чтобы стать лучше в знаниях, необходимых девушке. Потому что у тебя было то, чего никогда я в жизни не испытывала. Ты был опытен, ты был готов, потому что, как ты и сказал, твоя сестра была тебе советчиком и вовремя тебе рассказала о сексе. Именно ты был сдержанным, а я, главная ошибка и дура в череде этих событий, настаивала.
Я не жалею, Эдриан. Я благодарна. Это были лучшие мгновения в моей жизни. Наша близость была прекрасна, и буду хранить это в памяти. Даже если ты сам читаешь, уже вырвав из своей памяти это и желая настоять, чтобы я поступила так же. Но я не стану. Я оставлю это себе на память, ты меня прости. Ты забрал ключ — единственное символичное, что когда-то принадлежало тебе и мне помогало держать тебя хоть как-то рядом, приходить туда, где мы были вместе, пока всё не стало необратимо плохо. А теперь ключа нет. Поэтому воспоминания — всё, что у меня осталось.
Да, моё желание быть такой же чуточку осведомлённой в сексуальном плане и поделиться пережитым, стало причиной случившегося. Мне так жаль. Если бы только была возможность вернуться назад, я бы так много отдала, чтобы сделать это и всё исправить.
Это была главная ошибка, которая бросила нас в пропасть, хотя мы были на самой вершине, и мне казалось, что это навсегда.
Отец, узнавший о нашей связи от матери, которой всё рассказала моя сестра, был в ярости. Он обезумел в одночасье, и больше своего отца я не видела. Никогда.
Я предала своего отца, его планы и убеждения, одним лишь фактом существования собственной человеческой жизни, а не растения, которое он посадил, вырастил и возложил собственные ожидания на ближайшее цветение. Я расцвела, но не тем цветком, которым бы он хотел любоваться. Тогда он обкромсал меня, а после решил вырвать с корнем. А под конец ещё и притоптал.
Он начал действовать тем же утром, когда я спала и подумать не могла, что ужаснейший кошмар, который представить не могла, уже близился к порогу нашего дома. Он всё спланировал той своей бессонной ночью. А после ввалился ко мне в спальню. Я помню запах. Горький, неприятный, резкий. Мой отец пропах жестокостью и алкоголем. И начал меня убивать. Мне казалось, что именно так он хотел. Что он намеренно пришёл, чтобы убить меня, потому что за всю жизнь отец никогда меня не бил. И к тому же настолько сильно. Он был строг в воспитании, всё решал за меня, и ты это знаешь, потому что я рассказывала тебе, какой папа бывал иногда. Но, чтобы бить так, как он делал это в то утро — никогда. Я до сих пор помню, как кричала мама; как выбежала из соседней комнаты Фиона и спустя долгие секунды осознания бросилась ему на спину, чтобы он перестал. Она всегда с ним воевала и получала за это. Я видела последствия, и поступала иначе, хитрее, скрытнее. И потому просила тебя о тайне наших отношений, хотя ты всегда рвался их рассекретить и наконец успокоить и себя в своём видении об отношениях, и мою семью. Ты думал, что так правильно, по-мужски — прийти и объявить родителям о своих намерениях, и я не виню тебя. В тебе нет проблем, они только во мне, в моей семье. Жаль, что ты ощутил это на себе. Я до последнего пыталась это предотвратить, ты это замечал, пытался вытащить из меня объяснения, причины такого мнения, но я лукавила или умалчивала.
Тогда отец отпустил меня, упавшую в агонии от боли, и взялся за сестру. Он только и кричал о разочаровании, как мы все подводили его из раза в раз, но от меня он не ожидал такого до последнего. Надеялся, что какое-то несуществующее влияние Фионы всё-таки не сможет сказаться на мне. Что я не сведусь с каким-то мальчишкой из семьи с сомнительной репутацией. Он кричал, что мы ничего не понимаем, настолько тупы. Но мы ничего не знали. Даже мама не знала, что он давно планировал, и что пошло всё совсем не так.
Я рассказывала тебе, что брак моих родителей — не их воля. И оба моих родителя не были из простых семей. Их судьба была предрешена, и мне другого ожидать не стоило.
Моя мать носила фамилию Жарден. Жасмин Жарден. Дочь богатого землевладельца.
Её ещё в восемнадцать лет выдали за моего отца. Фредерика Дюбуа. Сына другого бизнесмена в той же стезе, но переехавшего из своего родного города и начавшего бизнес в доле управления рынком в Барбадесе.
И моя мать знала, какой будет её судьба. Её учили такой жизни.
Теперь я даже не уверена, что она когда-то любила моего отца. В начале — определённо, нет. Может быть, супружеская жизнь помогла им всё-таки вырастить подобие этой любви. Я знаю точно, что моя мать любила нашу семью. Любила безопасность, которую отец дарил ей обеспеченностью и покоем от забот и в материнстве, которому она отдавалась, ведь большему не могла из-за оков брака с таким человеком, как мой отец и из-за традиций нашей семьи. Оттуда и выросло ложное представление о будущем и настоящем. Которое принимала, как истину, и в правдивой части которой мне не признавались до самого конца, но Фиона что-то знала, потому и была такой боевой.
Я клянусь тебе, Эдриан, что не знала, что планировал в моей жизни отец.
Иначе я никогда бы не позволила вовлечь тебя в это. Никогда бы не позволила себе быть с тобой, даже если бы внутри этого очень хотела. Я бы отпустила заблаговременно, даже если бы это сулило мне разбить собственное сердце. Хотя бы оно не было разбито у тебя. На этапе обыкновенной симпатии ты бы отпустил и жил дальше.
Мне очень жаль, что вышло не так.
Оказалось, что отец ещё десятилетие назад обсуждал с другим бизнесменом будущее их партнёрство. В моей семье оно заключалось в родстве. А родство создавалось брачными узами. Из поколения в поколение. Отец уже не был уверен в «чистоте» Фионы из-за её характера и частых побегов из дома по ночам. Но он был уверен во мне, и рассчитывал на меня, даже не поведав об этом матери. Веря, что она и без слов всё понимает, ведь сама такую судьбу проживала. Но мама хотела, чтобы с прошедшими годами ушла и эта ужасная традиция, которая до последнего прямо не обсуждалась в стенах дома и в их личных разговорах. Будто их дочерей не ждёт такое. Мама верила, пока реальность не разбила её глупую фантазию.
Но в глазах отца я отныне стала виновной в разрушении его великих планов. Он сошёл с ума от собственного горя, и потянул нас всех в эту яму.
Мне было так больно, будто мне переломали кости. На мне не было живого места, я не могла прикоснуться, ощупать себя без вопля. Он вырвал мне столько волос, но специально не трогал лицо. И спустя час, когда он запер меня в собственной комнате, не дав сестре и матери оказать мне помощь, пока у меня в голове всё трещало, а в ушах стоял звон после удара головой об основание кровати, отец позвал полицию. Я едва ли их видела. Распахнувшаяся дверь, вошедшие силуэты расплывались у меня в глазах. Я не могла их слышать. А моей отец в это время говорил, что со мной это сделал ты. Что ты надругался надо мной, изувечил и отправил домой израненную, рассчитывая, что по своей мудрости не захочу приносить позор в семью, рассказав об этом всем, но «заботливый» отец заметил неладное. Отец заставил говорить так и мать, Фиона пыталась сбежать. Она это сделала, пока её не догнали наши дяди. И пока отец запер меня, веля матери позаботиться обо мне и не делать глупостей, стал действовать по своему новому плану.
Я его не узнавала, и не понимала, как так вышло, что теперь безумно боялась собственного отца. Он совсем не был таким. Именно в моих глазах. Хотя теперь я знаю, что он был таким всегда. Просто я его таким не видела ранее.
Вместо своего немногословного, строгого, но редко доброго отца, я отныне видела тирана. И вместо личных вопросов, бытовых указаний и семейных бесед слышала только крики и угрозы. Он позволил себе физическую жестокость ко мне впервые в то утро, и больше не приходил, оставляя только наблюдать и слышать, во что превратился наш дом. Но в один день он всё-таки решил озвучить это мне в лицо. Пришёл в мою комнату, и стал говорить о последствиях. А я, замученная в своей темнице от переживаний, тихо лишь попросила не трогать тебя. Что это моя вина, что я всё понимаю. Это всё, что мне было нужно.
Мне нужно было молчать. Не нужно было, чёрт возьми, этого говорить. Подтверждать, напоминать ему о своих чувствах к тебе. Он этим воспользовался. И стал обращать мои слова мне же в своих угрозах. Я была напугана, и мне очень стыдно за это. Стоило бороться. Я должна была что-то сделать. Но напуганная остолбенела, не понимая, во что превращалась моя жизнь так неожиданно.
Тогда я молилась, чтобы ты не приехал в город. Я не могла хотя бы на секунду перестать сожалеть и испытывать стыд перед тобой за то, что сделала. Но время шло, и ты вернулся. Нужно было действовать мне, но это делал отец. Он угрожал, Эдриан, шантажировал меня. Я бы никогда так с тобой не поступила! Мне было так стыдно перед тобой за свою семью. Я не могла проронить и слова, и своим же молчанием подтвердила обвинение. Тогда, будучи в шоке и стыдясь за происходящее на твоих глазах, я это не осознавала — только после, когда ничего уже было не исправить. Тебя увели, обвинили и отправили ждать наказания. Когда до меня дошло, что собирался сделать отец, что он натворил, — как сейчас помню, — я обезумела вслед за ним. Я сорвалась. Помутнение от издевательств над рассудком, я кричала и металась, помню, била мебель и, кажется, била сама себя. Один удар отца повалил меня на пол, а очнулась я у своего дедушки дома, за пределами Барбадеса. Там же, где заперли и Фиону. Тогда я и узнала всю правду от неё, которую описала выше и чего не могла узнать из-за заточения в собственной комнате. Фиона буквально привела меня в чувство и разбила остатки иллюзии. Я так была похожа на свою мать, которая была слаба духом. Фиона смогла донести до меня, что отец манипулировал мною, угрожая и приправляя это заверениями, что если я поведу себя хорошо и как он скажет, то всё будет хорошо. А я — дура, которая тогда до сих пор верила, что это всё неправда, что отец до сих пор такой, каким я его видела всю жизнь. Что это всё какая-то нелепая ошибка. Одумалась я слишком поздно.
Мне удалось вырваться, сестра меня послушала и помогла, когда пришла новость о высшей мере наказания, назначенного тебе. Я не могла в это поверить, допустить.
Я была там, Эдриан, пыталась дойти сквозь толпу, остановить их. Была какая-то потасовка среди людей, и меня почти затоптали в этой драке.
У меня ничего не получилось, но, как я поняла, получилось у твоей сестры. Я попала в больницу с черепно-мозговой травмой, и это отняло у меня слишком много времени. Мне пришлось лгать врачам, что всё хорошо. Лишь бы быстрее выбраться и сделать что-нибудь, найти тебя, поговорить. Я услышала, что казнь перенесли из-за случившегося на площади в толпе. Дело, которое состояло из лжи моего отца, должны были пересмотреть, и я обязала себя повлиять на это. Я не знаю, известно ли тебе о новости в газетах, что подняла на уши весь город. Это моих рук дело.
Я счастлива знать, что та новость — часть, позволившая снять с тебя все обвинения.
Моему отцу это стоило всего бизнеса, и я ни разу за эти годы не пожалела.
Однако, моё предательство — всё, что я нашла о своём отце, в чём мне помогла сестра, принесла в редакцию газеты, кроме того случившегося с тобой, — стало завершением нашей истории и началом моего личного кошмара, как последствий содеянного.
Ты можешь не читать дальше, но я решила быть честной до конца, объяснить и то, во что тебя дальше тоже ввязала, о чём проболталась на мосту и наверняка породила несколько вопросов в твоей голове. Я видела это в твоих глазах, когда рассказала о существовании дочери. Я видела в твоих глазах и злость, вспыхнувшую, когда мы коротко поделились фактами о жизни, а ты смотрел на меня так, будто, ненавидел за то, что я стою перед тобой живая. Я тоже в этом тебя не виню. Я заслужила и более жестокое отношение, и удивлена, что ты был так сдержан до последнего.
Но я бы не назвала то, что со мной происходило за эти годы, жизнью.
Это было наказание, и я его принимала с каждым событием — пощёчиной от судьбы.
Ты знаешь, что я была замужем. Я не скрыла этот факт от тебя на мосту.
Но мужа я себе не выбирала. Я никогда его не любила.
Мой отец искал выход из положения, в которое я загнала его. Всё было разрушено, как наша семья, так и его бизнес. И если же отец уже поставил крест на нас, бизнес он хотел удержать всеми силами.
И выдал меня и Фиону замуж за двух мужчин. Без моего согласия и Фионы. Мы не соглашались. Не хотели. Нас не спрашивали, заставили и снова угрожали.
Джордан и Филипп Ливерпули, из города Вилюй — моей будущей темницы. Два двоюродных брата, державших бизнес в ставках на лошадях уже третье поколение. Не думаю, что мне нужно описывать, насколько чёрными были их деяния в этом бизнесе. Но для отца этот союз был последним вариантом. А у меня уже не было ни воли, ни сил, ни здравого рассудка.
Мне страшно вспоминать те времена, что со мной стало, когда нас с тобой больше не было, и я в этом полностью утверждалась, когда не могла найти тебя. Я не могла выйти из дома, а если удавалось, когда отец уходил, уже продумывал замужество дочерей, всегда мой путь был к тебе. Я пыталась найти тебя, поговорить, объясниться. Я была в отчаянии, и не могла отпустить. Но тебя нигде не было, и во мне ничего не осталось, хотя стоило беспокоиться, ведь вслед за моей жизнью рушилась и судьба моей сестры, но я об этом не думала, потому что она была той, кому я доверила свой секрет, и той, кто его разболтал. Наши отношения были хуже некуда, и меня ничего не волновало, что будет потом.
Когда я узнала, что планировал отец, вновь сбежала, чтобы последний раз попытаться поговорить с тобой. Это была последняя попытка, но тебя не было дома. Я поняла, что ты туда вообще не возвращался. Настолько возненавидел меня, что покинул Барбадес, и уехал в неизвестном направлении. Я даже приходила в бар, где работала твоя сестра, но и её там не было, и никто не знал, куда вы пропали.
Последняя надежда во мне угасла.
Я сидела у твоей двери несколько часов и плакала. Не могла уйти, прости.
Отец за это время успел домой вернуться, увидел, что меня нет. Он поймал меня на пути обратно и избил, поволок по дороге, рыдающую и ослабевшую, до ворот в наш дом. Больше меня не выпускали и следили.
Через три дня нас выдали замуж.
Я переписываю это письмо не первый раз, и сижу за столом в уже десятой попытке дописать, пытаясь описать это, как следует. Так, как ты этого заслуживаешь — получить всю историю правильно и целостно. Но каждый раз, когда я дохожу до описания своего замужества
Я не могу, Эдриан. Прости, что строки выходят такими обрывистыми и что во мне, — как я теперь понимаю, — нет до сих пор сил описать это, как было.
Отец отдал нас замуж за Ливерпулей.
Я по сей день на своём теле чувствую это мерзкое, липкое ощущение. Я не могу его стереть, не могу посмотреться в зеркало и увидеть в нём девушку, к которой не испытываю одновременно и ненависть, и жалость. Я не узнаю себя. Я так изменилась в сравнение со старыми фотографиями из юности. Удивительно, как ты смог узнать меня на мосту. Я сама бы не признала.
Я никогда не забуду нас. Об этом я не жалею. Мне от этого хорошо. Но не могу забыть и то…
Я никогда не смогу забыть день, когда законный муж прикоснулся ко мне, но ему не позволяла.
Ненси. Так зовут мою дочь, да.
И я всю жизнь буду носить внутри себя стыд, что не родила от любви. Не от любимого, выбранного мною человека. Я хотела, чтобы им был ты. Я хотела видеть своим первым и единственным мужчиной тебя, потому я была в тот день близости настолько настойчива, наверное. Это была моя искренность, признание во всех своих чувствах к тебе. Мы не обсуждали настолько далёкое будущее, но я всегда видела в нём тебя. Это моя несбывшаяся мечта. Далёкая от реальности, в которой ко мне прикасался человек, которого я ненавидела с той же силой, с которой не могла выносить саму себя. И что не любила дочь до самого рождения. Что вообще не желала, чтобы она появилась на свет. Я ненавижу себя за те мысли.
Я не могу описать.
Эмоции, воспоминания поглощают меня, и я не могу это скрыть, описывая своё прошлое. Наверное, дело в том, что ты для меня был тем единственным, кому я могла говорить всё. Ты был не только любимым, но и другом. Именно таким ты остался в моей голове. Образ самого близкого мне человека. Ты научил меня быть откровенной, потому я такая до сих пор, общаясь с тобой таким образом, хотя это тебе и не нужно. Я слишком разоткровенничалась, а бумага заканчивается.
Но ты должен знать…
Моя Ненси рождена от насилия.
Джордан Ливерпуль её отец. Он пришёл и
Спустя два месяца брака, пока я ежедневно его отвергала, а он терял самообладание. Чувствовал, что я терпеть его не могу. Гордость не позволила Ливерпулю ходить в таком положении: жить в доме с девушкой, которая смотрела на него с нескрытой угрозой. Люди видели, судачили, и это доходило до Ливерпуля. Так он решил не только впервые бороться с этим, но и проучить меня за публичный позор.
Я жила в его доме, почти никогда не выходя. Он видел, что я едва была похожа на привидение, и, если новая жена его брата, моя сестра Фиона, пыталась привыкнуть к этой жизни, стать её частью и вынести что-то полезное, я этого не делала. Он даже не мог использовать меня, как украшение на различных торжествах. Так делали со своими жёнами большинство из окружения. Даже Фиона играла в эту игру, это была своеобразная её борьба — делать вид, что она сильна, её это не ранит. Но при мне она была хуже моего собственного отражения. Находясь в одной лодке — в оковах несчастливого брака — наши отношения стали чуточку лучше. Совсем немного. Мы могли хотя бы разговаривать друг с другом.
Я до сих пор не попросила у неё прощения. Хотя знаю, что есть и её вина, но… Я не знаю до сих пор, в чём истина. Кто виновен. Хотя это только я. Конечно. Никто другой.
Я отвратительна и себе, и сестре, всем окружающим.
И тебе.
Прости, я снова отвлеклась. Мне сложно дойти до этого.
Уже не имеющие терпение вынести обстановку, которая вечно ждала их дома, Ливерпули, за очередным вечером с выпивкой и победой в кармане, сговорились. И стали возвращаться в свои дома. В каждом из которых были мы с Фионой.
Джордан ввалился в спальню. Я ещё не спала. Он едва ходил. Он был так силён. Я кричала. Я умоляла. Мне было больно. Это было очень больно.
Он трогал меня всю ночь. Я не разрешала ему. Он хватал меня за волосы. Пыталась сбросить его, но он навалился на меня и продолжал трогать.
Я не понимаю, зачем пишу это. Это не нужно тебе. Ни к чему подробности.
Это слишком. Прости.
Как глупо, чёрт возьми, прости меня, Эдриан. Я переписываю письмо в седьмой раз или больше. Я сбилась со счёта. Но я должна рассказать, во что тебя ввязала. Я зачем-то окунула твои руки в кровь.
Фиона стала мне поддержкой, хотя сама была изувечена. Она помогла мне, когда я была готова закончить это всё. Она пришла тем же утром, помогла мне помыться, и отныне я ножу короткую причёску. Мои густые, волнистые кудри, моя гордость. Я срезала их…
Так даже удобнее в материнстве.
К тому же после той ночи я забеременела и приняла это за очередную пощёчину от судьбы. Что вместо того, чтобы позволить мне пережить это, она заставила меня ещё и носить при себе последствие той ночи.
Я так думала тогда. Сейчас так не думаю, клянусь.
Это очередная моя ошибка, за которую я себя не прощу.
В то время я скрывала свою беременность. Была сломлена, безвозвратно. Но для Фионы это стало последней каплей. Раньше она думала, что мы выдержим, но после — больше не могла. Она пообещала мне, что всё исправит. Она так сильно плакала, просила у меня прощения. Что это её вина.
В очередной раз, ещё более ужасные условия, сделали нас дружнее.
Фиона выполнила своё обещание.
Раньше она сказала мне, что кое-что разузнала, пока тёрлась в делах Ливерпуля, и на что у меня не хватало сил. Она узнала про тайную организацию. Поразила меня в самое сердце, сказав, что в ней числился и ты. Она видела тебя там. А я сложила это с той тайной о твоей работе, которой ты поделился со мной. Что ты работаешь наёмником, выполняешь разные поручения: добыть, собрать, принести. Но я не знала, что в это входили ещё и убийства. Да и в то время это для меня ничего плохого не представляло. Учитывая разоблачение деяний собственного отца и мужчин, за которых нас выдали замуж, я уже ничему в жизни не удивлялась. Мне к тому же хватало знания, кто ты такой. На самом деле и со мной наедине. В моей голове ты остался и останешься самым лучшим человеком, — просто, чтобы знал, если тебя это волнует.
Фиона рассказала, что с нашими мужьями будет покончено. Что сроки, когда мы овдовеем, близятся. Она всё взяла на себя, а мне поручила беречь себя, ведь о беременности я узнала хоть и вовремя, чтобы что-то предпринять, но информация сразу утекла Ливерпулю, и он взял меня под ещё больший контроль, чтобы сберечь наследника и меня от того, что могла сделать с собой. А я могла. И он ко мне больше не прикасался, мы совсем не контактировали. Ради ребёнка он был готов это вытерпеть, дождался периода, когда теперь точно я ничего не смогла бы сделать, избавиться от его наследника.
Но знание, что к той организации, к которой обратилась Фиона, относился и ты, что-то во мне всколыхнуло. Воспоминания. И без них видела тебя во снах. Жила прошлым, а в реальности — молчаливой куклой.
До дня, когда всё было решено и когда попросила Фиону об одной услуге: я была уверена, что план пройдёт успешно только, если это сделаешь ты. Почему-то знание этого вселяло в меня уверенность. Всё, что касалось тебя, делало меня спокойной. Это было своеобразным, безумным, жестоким актом связать себя с тобой снова. Каким-то извращённым способом.
Я была помешана, не в себе.
Мне нет прощения.
Я чувствую, насколько ты будешь зол, узнав это.
Я не буду просить прощения, потому что это ещё сильнее разозлит. И сделает мои извинения будто бы пустыми.
Теперь знаешь, что именно ты убил на том заказе моего мужа. Возможно, сейчас уже вытянул в памяти тот самый заказ, вспомнил детали. Мне было велено убрать все детали в доме, которые могли дать тебе знать, как связан с грядущим убийством. Даже если я хотела напомнить о себе. А я очень хотела. Но так всё могло сорваться. Фиона говорила о вероятности, что ты под силой воспоминаний, что я сделала с тобой, мог нас выдать, не убить его.
Мы бы не выбрались тогда. Это был бы полный провал.
Да, мне нет прощения. Я знаю, Эдриан.
Мы выбрались. И через три месяца я родила Ненси.
Ребёнка, которого до рождения ненавидела, но стоило ей появиться… Это я тоже описать не смогу. Это одновременно так ужасно и прекрасно. Потому что изначально я ненавидела этот плод в себе всей душою. Но после освобождения, когда мы с Фионой объединились, моя жизнь наедине с собой началась. Это было похоже на ломку. Меня ломало последствиями, воспоминаниями обо всём. Они обрушились на меня лавиной. Мы вернулись в Барбадес, купили с Фионой дом, жили вместе. Отныне втроём.
Удивительно, что материнство стало моей тихой гаванью, хотя я искренне была убеждена, что оно окажется только клеткой.
Возможно, я ещё не настолько безнадежна. Не настолько глупа, чтобы обвинить это маленькое чудо в совершённом её отцом.
Ненси. Моя маленькая Ненси.
Знаешь, она так прекрасна, Эдриан. Можно, я расскажу тебе о ней?
Я даже представить не могла, что мой ребёнок может быть таким… чудесным. Таким светлым. Наверное, я не могу описать свои эмоции от счастья, потому что в моменты, когда я должна была осознавать свои чувства, я замирала от шока, что испытываю только позитивные эмоции. Это как рисковать, держа в руках что-то заведомо опасное. Ожидать, что оно вот-вот ранит, но в итоге наделяет тебя только позитивными эмоциями. Такими, которые сама от себя не ожидаешь.
Она очень добрая, очень яркая и звонкая, Эдриан. Очень чудная и искренняя. Такая чистая. У неё рыжие волосы, большие мои глаза, ярко-зелёного цвета — единственное, что ей досталось от отца. Все говорят, что она — моя копия, и мне приятно это слышать. Мать говорит, что она очень похожа на меня в младенчестве. Такая же тихая, в её маленьких глазах видна будто осознанность уже повидавшего жизнь человека, но это не мешает ей быть такой чудной и любознательной. Она очень ласковая, Эдриан, очень милая и очаровательная. Она стала началом новой жизни для меня. Исцелила меня, хотя я до последнего не могла поверить, что материнство может быть таким, учитывая моё изначальное отношение и причину, по которой появилась Ненси.
Когда она рядом, смотрит на меня, я вижу в её глазах не только своё отражение, но и огромнейшее обожание. Привязанность ребёнка к своему родителю.
Ненси — всё, что у меня есть. Сестра вновь вышла замуж. По любви, совсем недавно родила мальчика, у неё хороший муж, безумно любящий её. Мать и отец живут недалеко. Нам приходится за ними ухаживать, мы почти не разговариваем. Но скоро я планирую освободиться.
Ладно, не об этом.
Ради дочери я обязала себя стать лучше, начать бороться вовремя с собой, чтобы не погубить её, а потом, осознав это, плакаться и извиняться. Так, как это делает изо дня в день теперь моя мать. Во мне что-то безвозвратно сломано, потому только противно слышать пустые мне страдания. Я не хочу быть такой же для своей дочери в будущем.
Моя Ненси помогла мне многое осознать, не так критично в чём-то относиться к самой себе. Что мне нужно перестать ненавидеть себя, ведь дочь любит меня, и от меня зависит её будущее, а живя прошлым, я не смогу дать ей счастья. Чтобы, оглядываясь в будущем на себя, посмотрев в воображении со стороны, я увидела девушку, которой бы восхищалась.
Если бы не Ненси, этого письма тоже бы не было. Она питает меня, чтобы из раза в раз, когда я сажусь за написание, могла найти силы описать, сложить это всё в необходимую тебе историю. Так, чтобы ты понял меня.
Она — моя сила.
Или дело в том, что я уже разучилась доверять миру и людям. А Ненси — их полная противоположность. Моя последняя надежда. Как в этом мире, так и в себе. Моя дочь нуждается во мне. Поэтому, прости, но мне нужно жить, хотя ты, наверное, желаешь мне только мучений.
И это письмо нужно не только тебе, но и мне.
Потому что в нём я отпускаю тебя, но не прошлое, воспоминания. Я отпускаю тебя, хоть и очень люблю, и дорожу тем, что ты для меня представляешь. Ты — моя первая любовь. Последняя любовь. И это не какие-то поспешные, пустые слова, выводы. Это то, что я вижу в своей судьбе. Исходя из самой себя, что я уже смогла понять в своём характере.
Я многое о тебе знаю. Знаю не только о той работе, но и о том, что ты живёшь теперь в Кайласе. Говорят, что ты как-то связан с мафией. Твоя жизнь продолжается. В твоей жизни есть женщины, дружба, любовь, светлые моменты. У тебя есть семья. Ты достойный мужчина. Тот, о ком мечтает каждая. И заслуживаешь хорошую женщину рядом, которая не поступит, как я. Надеюсь, когда это письмо дойдёт тебе, та счастливица уже будет рядом. Я очень хочу, чтобы так было.
Прости, что лезу не в своё дело. Ты не любил, когда кто-то в лез твою жизнь, под кожу, — всегда был скрытным. Наверное, до сих пор такой.
Просто Фиона сама узнала несколько фактов о твоей жизни и посчитала, что можно мне рассказать. Я хоть и плакала, но эти слёзы были от радости, что у тебя всё хорошо, хоть и грустно, что не со мной. Что у нас не вышло из-за моих ошибок.
Я желаю тебе только хорошего. Во мне никогда не было и не будет обид, и, надеюсь, это всё облегчит тебе жизнь, потому что годы тебе приходилось жить, не зная правду, и ты тоже от них избавишься. Если нет, то пусть будет так. Я это заслужила. Я заслужила ещё хуже, чем просто обиды.
Я очень хочу, чтобы теперь твоя душа была спокойна, потому что это письмо во всех деталях правдиво, ты теперь всё знаешь. Это и моя исповедь тоже, ведь я во многом была откровенна, даже слишком, но уже не стану это исправлять, переписывать, многое убирая.
Я благодарна тебе за всё. За нашу недолгую, но прекрасную историю, хоть и с несчастливым концом. За то, каким ты останешься в моей памяти. Как делал меня самой счастливой. Что подарил мне ту первую любовь, которой люди посвящают творчество и на которой держится мир. Которую обсуждают люди и берегут в своей памяти, если им посчастливилось испытать эту редкость. Я в их числе, в этом мне повезло. Я это сберегу до конца своих дней.
Не переживай, больше я не позволю себе побеспокоить тебя. Будь уверен.
И будь счастлив, пожалуйста.
Прощай, Эдриан
Сорванная, никак не заживающая рана на сердце вновь саднила. С той силой, которую Эдриан не испытывал давно.
Прошли годы. Возможно, много для исцеления. Как делал Эдриан: сидя в тишине, в тёмном углу своего существования, зализывал раны, как израненный человеческой жестокостью кот. И верил он, что ранили только его.
Эдриан умолял о скоротечности времени. Чтобы оно пролетало мимо. Все вокруг говорили, что оно лечит. Эдриану хотелось верить, что так и будет. Но с каждым годом он чувствовал, что это ложь. Он уверял всех вокруг так же яростно, как и самого себя, что отпустил. Не терпел сопереживающие взгляды друзей и тревогу в глазах сестры, когда она ещё не покинула этот мир.
Всё вокруг напоминало, а Эдриан продолжал уверять, что это ничего для него не значит. Что в любой девушке, к которой мог прилипнуть взгляд, в первую долю секунды не видел Крис. Её иллюзорный образ, что исчезал, стоило Эдриану моргнуть. После оставалась только пустота и будто бы жжение в области груди. Эдриан был готов упасть там же, где его поймало это очередное напоминание.
Так и протекала жизнь. В боли, в её отвержении, в бесконечных попытках забыть.
Но в силу собственного характера, стремления знать правду, чтобы отпустить, Эдриан не видел конца собственным мучениям. Ему не отпустить, пока не узнает причин почему его любовь была отвергнута, его оболгали и предали. За что и почему.
Удивительно, что конверт, потрёпанный в доставке и утере почтой, с густо расписанными от начала и до конца листами бумаги был настолько тяжёлым. Особенно после того, как был прочитан.
Эдриану не хватало силы духа его открыть, затем — пробежаться глазами, вырывая по кускам суть. А после, увидев и осознав написанное, в ужасе прочитать от первого до последнего слова.
Затем снова и снова. Ещё. Ещё один раз.
Похоже на акт мазохизма.
Прочитывая и ужасаясь от описанного, Эдриан бросался выше, чтобы вновь прочитать и утвердиться, что это именно так. Что Крис описала именно то, что он увидел. Что это не вновь появившаяся иллюзия.
Ему не стало легче. Эдриан, который ожидал, представлял миг, когда узнает правду, выдохнет, и всё окажется так, как он и думал, не мог вдохнуть.
Лист, ещё пахнувший ею, — той самой девушкой из его прошлого, — затрясся в хватке мужских пальцев, державших за края. Одна рука едва смогла отлипнуть. Только ради того, чтобы потереть лицо, от которого отхлынула кровь, затем зарываясь пальцами за линией роста волос.
Первая часть письма пугала не столько событиями, сколько жесткостью отца, которая обрушилась на Крис. Читать подробности издевательств было больно. Той половиной души Эдриана, что верила Крис и думала, что же случилось, предполагала именно о таком течении событий. Вторая половина, обиженная, озлобленная, отныне не верящая Крис, была громче. И завладела за эти годы Эдрианом.
Детали собрались воедино. И Эдриану было жаль, что частью их стали последующие описания жизни Крис.
Эдриана зажмурился, сделал паузу на описании, как Крис всё же искала его до последнего. Приходила к нему, но его уже дома не было.
Но после его тряхнуло, что он оторвался от кресла, в котором сидел, почти выронил лист. В тот же момент, когда прочитал об ужасе, который пришлось пережить Крис. В начале Крис едва упоминала, чувствовалось, что пыталась дойти и решиться написать прямо.
Эдриан понял.
Его ладони вспотели, пальцы похолодели, пока в мыслях он умолял о собственном ошибочном предположении, а глаза бежали дальше. Боясь найти подтверждение, Эдриан ускорился в чтении, а после окончательно ослаб в теле и затрясся в грудной клетке после мучительного, тихого и горького стона.
Кулаки были готовы сжаться, Эдриан отложил лист, лишь бы не навредить письму. Он не рассчитывал, что отвлечётся надолго. Но не хватало решимости вернуться к письму. Стоя перед столиком, куда бросил лист, Эдриан не мог оторвать от него глаза, и пошевелиться, подойти не мог. Он увидел едва заметные следы по краям. Подумал, что сам замарал своими вспотевшими пальцами. Но после увидел, как немного расплывались и сами строки. Совсем немного, но заметно для глаза. Будто, писав всё это, Крис замечала упавшие капли и сразу же принималась их высушивать, чтобы не испортить написанное.
Эдриан понимал, что это были её высохшие слёзы. И боялся обронить поверх свои, чувствуя, что слишком близок к этому, но шок в нём главенствовал и не позволял телу чего-то большего, чем просто остолбенеть.
Неутолимое желание дочитать взяло верх на следующий день. Когда Эдриан покинул обитель Клинков, Кайлас. По узкому пространству вокруг разносился скрип вагона, теперь же руки не были так тверды от тряски поезда в пути. Эдриан пытался взять себя в руки, вновь вернуться к письму. И сам удивился, как вслед за всем ужасом на его лице появилась улыбка.
Тонкая, почти незаметная, но улыбка. Целый лист с чувствами Крис о материнстве.
Эдриан был рад узнать, что хоть что-то в череде пугающих событий могло осчастливить её. Особенно ему во внимание бросилось то, чем пестрило всё письмо. Смелостью, совсем не подходящей под образ Крис, которой он её запомнил. Тихой, безвольной, трусливой девушки. Теперь он видел волю, которую он никогда не встречал в Крис и не ожидал с ней столкнуться и утверждаться с каждой описанной эмоцией и событием. Крис описала всё настолько открыто, в чём-то всё равно посчитала, что не должна была, но Эдриан, наоборот, хотел знать. Пока бегал своими глазами по строкам, хотел слышать её голос в голове, который озвучивал всё, что написала Крис.
Читать и видеть, что конец близок, было тревожно. Замечать, как близко последняя строчка, а следующего листа нет. Эдриан не хотел дочитывать, снова уходил глазами выше, погружаясь ещё сильнее в описанное. Он читал между строк и понимал многое в силу своего характера и внимательности. Однако, всё же ему пришлось опуститься в конец. Он вполне ожидал прощаний. Они чувствовались и в строках выше — Крис писала своё последнее обращение к нему.
Облегчение до сих пор не наступило. Наоборот, Эдриан был как никогда в смятении. Потому что перед ним лежал не один конверт.
Уже собираясь в путь и не переставая обдумывать подробно описанное Крис, он ощутил себя обманутым от контраста и расхождений с тем письмом, которое он получил полгода назад.
В дрожи вагона, не мигая, Эдриан разглядывал оба конверта, на первом, которое он получил ранее, было написано «
Для будущего». А на новом, утерянном почтой и пришедшем днём ранее, было выведено «
О прошлом». Оба они были не похожи и внешнее, и внутри. Эдриан не читал первое письмо — как только Крис вновь напомнила о себе, вторглась в его жизнь, а письмо он получил на стойке в Сердце, он хотел его выбросить. Но на помощь пришёл лучший друг Мартин, который сам зачитал то скудное, в сравнение с новым, короткое письмо. Крис описала конфликт с отцом совсем иначе: от осознания своей ошибки и последствий, ломавших их семью, согласилась с отцом, чтобы всё исправить. Рассказала, что вышла замуж по своей воле, родила дочь и всеми силами, после произошедшего на мосту, больше не хочет помнить Эдриана, попытается забыть и жить дальше, потому что сама этого желает и больше не может жить с теми переживаниями, которые в ней до сих пор могли остаться. Крис написала, что считает их отношения юношеской ошибкой, глупостью. А это письмо лишь ради того, чтобы дорассказать, в чём Эдриан оборвал Крис на мосту, и извиниться за тот ужасный итог её деяний. Эдриан стал жертвой случившегося, когда девушка пыталась удержать семью от разлада. В последних строчках Крис пообещала, что их история завершилась, попрощалась и настояла: раз Эдриан выбрал это письмо, то второе он обязан сжечь. Но его в то время Эдриан так и не получил и не обратил на эту странную просьбу должного внимания.
Эдриан тогда лишь коротко кивнул, а Мартин отбросил письмо. Лучший друг не знал, что Эдриан, сказавший, что сам позже бросил написанное в камин, всё же сохранил письмо. А теперь сидел и сравнивал его в повествовании и переданных эмоциях с новым.
Листы вновь опустились на стол напротив, а глаза мужчины устремились в окно, где проплывали бескрайние леса, а поезд уже замедлялся, так как близился к конечной точке.
Поразительно, что Эдриан решился, ещё не дочитав новое письмо прошлым днём. Он ещё не дошёл до строк, где Крис открыто выразила, что отпускает его, но не воспоминания. Благодарила его. И в самом конце попрощалась.
Но теперь не готов был прощаться сам Эдриан. И впервые за столько лет по собственному желанию держал в кармане билет в Барбадес, куда не хотел возвращаться из-за собственных мучений. Годами он желал узнать правду. Но получив её, он не почувствовал насыщения, тем более — облегчения. Он не понимал, в чём суть этих двух писем. Ради чего их два, и почему они так отличались в содержании.
Выходя из вагона и погружаясь в поток толпы, следующей в сторону выхода в город, Эдриан уверял себя, что лишь хотел исправить то, как они повстречались ранее, на том самом мосту. Извиниться, узнать у самой Крис о значении писем.
И только тогда уж прощаться.
