Между прошлым и настоящим | Ничья

      Предчувствие.       Так бы обозвала Крис причину, почему не могла унять тревожное биение сердца в груди, а мурашки не переставали колоть по рукам. Усугубляло состояние и прохлада весеннего вечера, от которой становилось ещё неуютнее сидеть на одинокой скамейке под фонарём. На случайной, дальней улице от места, куда Крис должна была идти.       Но она не могла пошевелиться.       Её тело всё сильнее охватывала тревога от неприятного предположения, чем закончится ею запланированное.       Раньше Крис не страдала от паранойи, а предчувствие никогда не было в ней столь развито. Теперь она часто ловила себя на нём, хваталась за него, концентрируясь на подсказках собственной души. После времён, когда ей не требовался внутренний голос, а жизнь казалась менее жестокой к ней в предстоящем будущем, Крис неосознанно выкрутила его на максимум. Потому что судьба научила думать и слышать только себя, а не других с их планами на её будущее.       Сейчас предчувствие буквально кричало не делать задуманного. Разговор не окажется простым, — лучше тихо уйти. Дать понять тем, кому она собиралась объявить свою новость, не словами, а осознанием, что она вскоре сделает. Чтобы они поняли это, когда уже успешно завершится план девушки, а им ей больше не навредить, не вмешаться. Не дотянуться.       Но Крис очень хотелось лично преподнести, открыто. С уверенным голосом, подтверждающим, что отныне никто не будет решать за неё. И увидеть собственными глазами их первую эмоцию от услышанного.       Она планировала так долго. На этапе одной лишь идеи, ещё без предпринятых действий, уже представляла, насколько сладким будет чувство собственной силы, ощущение воли и демонстрация её тем, кто до последнего ей не позволял. Но с каждым днём, когда Крис уже начала осуществлять свой план, храбрость в ней потихоньку угасала. Дошло до того, что всё было готово, осталось только огласить, и Крис утопала в сомнениях.       Сравнить нынешние обстоятельства она могла со школьными временами, когда знала о домашнем задании, которое нужно будет показать у доски выступлением, и как только урок близился, скованность и страх всё сильнее брали верх. Крис ненавидела публичные выступления за одно лишь охватывающее волнение, и потому часто получала неудовлетворительные оценки, а учитель пояснял, что оценивал её работу больше не за материал, а за подачу. В подготовке информации и понимании темы Крис была хороша, но не в том, как её преподносила. И из лучших побуждений учитель указывал, что ей для будущей жизни стоит поработать над своей слабой стороной. Крис не пропускала наставление мимо ушей, работала, но без успеха.       И теперь, сидя на скамейке, осознавала, что с ней это было всегда, с самого детства и условий взросления, где любое проявление силы голоса обрубалось на корню. С её сестрой это делали открыто, а с Крис — незаметно, объясняя лишь пожеланиями хорошего будущего.       И что же вышло?       Теперь Крис ненавидела всё, что в ней ещё оставалось от той слабохарактерной версии себя, которая кивала на все наставления, веря в их искренность и успех. Они ведь родители, которые не будут желать плохого. Возможно, сами верили, что их наставления только о хорошем.       Жгучее желание избавиться от собственной слабости, трусости, было настолько громким в голове Крис, что оказалось сильнее нехорошего предчувствия. И она, наконец, отрывая с земли до этого полностью отражающий её слабость взгляд, посмотрела вперёд. Дальше по улице, куда изначально следовало идти, ведь из-за своей неуверенности она наоборот ушла далеко, чтобы увеличить путь.       Крис встала со скамейки, поправляя короткие волосы, взлохмаченные ветром, обратно под широкий шарф у горла. Разгладила складки на своём пальто, подняла тяжёлую авоську, и направилась по дороге.       В пути она несколько раз поднимала руку, чтобы заглянуть в часы. Затем горько морщилась, ибо недавними попытками взять себя в руки, сидя на скамейке, отняла время, которое хотела отдать на грядущее высказывание планов. Теперь она не могла задерживаться, потому что оставила дочь со старшей сестрой, время близилось к позднему, и её маленькой дочери нужен сон, как и кормление и укладывание на сон сына Фионы. Старшая сестра не сможет одновременно позаботиться о них двоих, потому Крис нужно было быстрее добраться до дома.       Обходя лужи от недавнего дождя, Крис ускорилась и преодолела последний поворот. А родительский дом, к которому держала путь, обрисовывался её воображением, как портал в ад. Слишком далёкими казались Крис времена, когда в нём она чувствовала себя, как дома, а не в темнице и месте, где оборвалась её счастливая жизнь.       Приходить к родителям снова ей было, как ножом по сердцу. А судьба будто ей в мучение заставляла приходить сюда вновь и вновь.       Родители Крис жили свою жизнь дальше не без помощи дочерей. Отец пережил инсульт после собственных переживаний и деяний несколько лет назад, когда растоптал и в себе, и в женщинах своего дома жизнь. По крайней мере, так объясняли это врачи: здоровье Фреда не выдержало пережитого стресса, отныне он не мог ходить и был прикован к креслу.       А Крис не стыдилась собственных мыслей, что и её отцу проблемы со здоровьем были от судьбы наказанием. Он так рвался удержать свой бизнес, развить, что теперь не имел возможности и сил даже подняться с места, чтобы отправиться это воплощать. Только наблюдать, как плод его многолетних стараний рассыпается на глазах, а он ничего не может сделать.       Жасмин, мать Крис, по-прежнему была олицетворением человеческой веры в лучшее. Что ничего нельзя сломать одним поступком, особенно — семью, которую она годами строила из крупицы, каковым был их брак по расчёту с Фредериком. Её жизнь не может ведь развалиться до осколков, которые никогда не склеить обратно. Крис часто видела, как блистала надежда в глазах её матери. И могла обозвать это иначе.       Притворство. От нежелания принять случившееся.       Крис страдала этим тоже, годы назад, когда отец ломал их жизни. Но вовремя заметила это за собой, осознала, вырвала из груди и стала зашивать эту рану, оставляя внутри вместо небьющегося сердца чёрную полость. Теперь же она видела, что мать то же самое до сих пор не сделала. Она была сломлена, потому продолжала притворяться, что всё ещё хорошо.       Так было всегда. Как и в этот раз, когда, сжимая и разжимая кулаки, Крис преодолела ступеньки к входной двери в дом, а их пёс Каприз своим лаем из будки уже уведомил домочадцев о появлении ожидаемого человека на пороге.       Крис из раза в раз, под давлением обязанности до сих пор навещать родителей, поражалась, что они принимали это, как само собой разумеющееся. Будто тех самых событий, разваливших их семью, и не было совсем, а родители будто слепы и не ожидают, что ей быть здесь ненавистно.       «Как только наглости хватает…»       Её никогда почти не встречали. Словно Крис жила здесь до сих пор, вернулась со своих дел, и зачем выходить её возвращению на встречу, поприветствовать у двери — сделают это не здесь, так за следующим поворотом.       Так и произошло. Крис ни проронила ни слова, пока закрыла за собой дверь и стала касаться верхней одежды на себе с неуверенностью, что стоит её снимать.       «Я всё равно ненадолго. Надо сделать, как планировала: войду, отдам купленное, конверт денег и расскажу, а после — сразу уйду. Тогда раздеваться незачем», — обдумывала она, топчась на входном коврике. Но после поняла, что выглядеть это будет подозрительно. Выдаст сразу — что-то не так. А Крис видела частью своего плана эффект неожиданности. Хотела наблюдать, как с её новостью родителей настигнет медленное осознание и шок, о чём они подумать из-за собственного притворства не могли.       Всё же убирая пальто на вешалку вместе с сумкой, Крис накрыла зону у груди, взывая к силе, храбрости. А затем глянула влево, где был проход в гостиную, а в едва видимой части с её положения было заметно кресло, стоявшее у камина. И как на нём, спиной к Крис, сидел отец. Он не двигался, будто едва ли живой. Даже через плечо не глянул, зная, что в дом вошла его младшая дочь.       Крис не могла смотреть ему в затылок дольше пары секунд. Потому опустила голову и направилась в арку у правого плеча, ведущую в столовую, из которой можно было пройти в кухню. Стук посуды и запахи только приготовленного ужина подтверждали, где Крис могла найти свою мать.       Обращение она услышала сразу, как только оказалась в проходе в кухню.       — Здравствуй, дочка, — заговорила добрым, приветливым голосом Жасмин, уже начерпав суп в одну тарелку. — Сколько тебе накладывать?       Ямочки на щеках, которые унаследовала и Крис, проявились и были заметны даже с того угла, откуда смотрела девушка, а её мать до сих пор не обернулась. Но сделала это, как не услышала ответ.       Крис встрепенулась, прогоняя собственные мысли.       — А-а… Нет, не нужно. Я сыта, ела пару часов назад. — Её рука скрыла нервное состояние движением, когда отставила авоську и приобняла девушку на талии следом.       Жасмин снова обернулась, долго смотрела на свою дочь, а после улыбнулась ещё более широкой улыбкой.       — Нужен ужин. Уже достаточно времени прошло. Ты исхудала, посмотри, щёки впали, плечи костлявые и кожа бледная. Совсем мало есть стала.       Крис не хотела поддерживать начало очередного спора о том, как, по мнению семьи, стала плохо выглядеть, потому не ответила и заговорила о другом:       — Я опаздывала и думала, что вы уже поужинали.       — Забегалась, — пожала плечами Жасмин, — а отец твой только злится, спрашивает, когда ужин, будто не понимает, что дел у меня невпроворот.       Крис хотела задать вопрос, когда отец вообще не злился, но промолчала.       Мать начала собирать приборы и тарелку на поднос. Крис не стала бежать ей на помощь, а только освободила проход и позволила пройти, а затем пошла следом.       Фиона и Крис всегда помогали только матери. Не отцу. И никогда не предлагали освободить руки Жасмин, если это касалось заботы об отце. Поэтому, идя следом за матерью и входя в зал, Крис осталась в нескольких метрах и наблюдала, как Жасмин подошла к зоне, где стояло кресло отца, толкнула стол на колёсиках и поставила поднос напротив, как можно ближе. Затем взялась за тарелку и подала её в руки Фреда, что до сих пор молчал. Крис делала то же самое. Взгляд её не отрывался от поседевшего затылка. Видела, как отец взялся за ложку и дрожащим движением руки потянул её в еду, затем медленно, слабо — в рот. Жасмин наблюдала с сочувствием, переживанием. Но в Крис кипела злость, чистая ненависть за то, каким он себя показывал. Покалеченным. Когда в доме были дочери, он словно начинал и своё представление, каждый раз переигрывая в желании показаться бессильным. Но Фиона и Крис знали на себе, что он был силён, как и со слов матери. Когда вечерами её силы покидали, отец уже дремал, а Жасмин, сидя с дочерями в кухне и распивая успокаивающий чай, рассказывала, как он безжалостно кричал во всё горло, пока они были наедине. Но при Фионе или Крис его голос были хриплым, тише завывающего ветра за окном.       И вновь, еле поднимая ложку и похрипывая при глотках, он в глазах Крис был лжецом.       Тогда Крис ощутила, как нетерпение завладевало ей. Что больше ни дня не хочет вновь тратить, чтобы приходить в этот дом и видеть его.       — Я хотела кое-что рассказать, — после долгой тишины заговорила Крис, переступив с одной ноги на другую, — вам двоим…       Жасмин, убирая салфетку от подбородка супруга, коротко метнула глаза в сторону, где стояла дочь.       — Твой отец ещё не доел. Подожди немно…       — Я уезжаю.       Губы матери ещё не успели прикрыться после того, как дочь её перебила своим коротким заявлением. Её брови едва дёрнулись, сводясь на переносице.       — Надолго? Или успеешь до следующего…       — Нет, мама… — Тяжёлый выдох от попытки взять себя в руки, решиться, сказать прямо, уже отражал состояние Крис. Но не вынося собственные переживания, с которыми ходила больше месяца, она всё же выпрямилась. И выразилась прямо: — Мы с Ненси переезжаем. В другой город… Навсегда…       Стул под Жасмин был готов упасть от того, с какой силой она вскочила, охая и прижав ладонь к груди.       — Куда?!       — Неважно. Всё уже готово. Мне оставалось рассказать вам, и вот — я это сделала.       Крис не обращала внимание на побледневшую мать. Её глаза были обращены к отцу, и девушка сама не заметила, что это её выдало. Что новость она хотела объявить не столько им двоим, сколько именно Фреду. Посмотреть, как он отреагирует. Но видела одно ничего. Фредерик сидел в той же позе, продолжая черпать суп, словно его дочь не заявила открыто, что вот-вот попрощается. И это не будет так, как дом покидают дети в других семьях — с тоской и любовью.       Что это последний её шаг к полному отрешению.       — Доченька, что-то случилось? — Не могла найти себе покоя Жасмин. — Почему ты переезжаешь? С кем? А как же Ненси и…       — Мама… — с дрожью в голосе проговорила Крис. — Не нужно… Я всё решила. Завтра днём отъезжает наш поезд. Мы с Ненси поедем вместе.       Солгала Крис во времени отправления намеренно. Дома уже лежали два билета, а время указывало, что отправятся они почти на рассвете, а не днём.       — Но куда?!       — Я не скажу. Вас это не касается. Я бы поделилась, если бы не знала о вероятности помешать.       Крис не получила желаемого. Не увидела реакцию отца, на которую рассчитывала, и потому, вспомнив, что нужно спешить к дочери, хотела сделать шаг за спину. Уже думала развернуться, как до её слуха донёсся тихий стук тарелки о поверхность столика, и как опустилась туда же ложка.       — Вот как, — раздался отцовский, тихий голос. — Больше не нужны тебе два старика…       Крис замерла, не завершив шаг. Затем удивилась, как услышала вырвавшийся из своего горла горький, разочарованный смешок. Заверять, что это совсем не так, она не думала. Потому что тоже оказалась бы лгуньей.       — Что ты говоришь, Фред?! — дрожащим голосом вопила в стороне Жасмин, но дочь уже развернулась, почти оказываясь на пороге в коридор. — Нет! Крис! Подожди!       — Так просто оставишь, больных и беспомощных, какими сделала нас? Неблагодарная…       — Чт… Что?       Жасмин уже бежала в сторону дочери, чтобы помешать, и почти врезалась в неё, как Крис остановилась, так и не выйдя из комнаты. Казалось, вокруг загудел воздух, когда девушка молчала, замерев и слушая, как в голове предчувствие над ней посмеялось и напомнило свои наставления, что не стоило оно того.       И одновременно с тем, как Жасмин тяжело дышала от тревоги и ухватилась за полку близстоящего шкафа, Крис стала медленно разворачиваться и шагнула ближе к креслу отца, хотя разум кричал ей уходить.       — Неблагодарная, — тихо повторила она, будто не веря услышанному. — Почему я должна благодарить тебя?       — «Почему должна»? — Фред громко хмыкнул, не пошевелив ни одной частью тела. — А почему не должна? Я дал тебе всё: семью, крышу над головой, образование и путь в хорошую жизнь… И чем ты мне отплатила?       Фреда остановил хлопок по плечу, по которому шлёпнула его Жасмин, готовая расплакаться, ощущая, что надвигалось.       — Замолчи, дурак! Что за глупости ты говоришь?!       Но мужчина продолжил:       — В стране стоял голод и хаос, но тебе это было не знать, потому что всегда была сыта. Тебе хоть в чём-то отказывали? Хоть что-то я тебе не дал?! Я отдал всё, а от бессовестной дочери получил публичный позор! Лишился здоровья, и ты тому вина!       — Как ты смеешь… — Силуэт приблизившейся Крис мелькнул в уголке его зрения. — Ты разрушил мою жизнь!       — Кристин!       — Ты своими руками изуродовал меня… Сломал меня, маму, Фиону, себя. Это твоя вина! Так почему я оказалась бессовестной? Ты оказался мне не отцом, а мучителем. И как совести хватает осуждать меня!       — Прикуси язык, иначе!..       — Нет! — сорвалась Крис. Крик её заставил Жасмин вздрогнуть, а отца — поморщиться. — Нет, не стану! Ты ничего мне не сделаешь! Ты и так всё сломал, и не посмеешь ещё хоть раз прикоснуться ко мне! Ответь, за что? За что ты так со мной?! За что я должна благодарить тебя? За сломанную жизнь?! За трусость, которую ты своей строгостью и силой взрастил во мне с младенчества? За то, что я без ужаса взглянуть на себя не могу, как и на дочь — без стыда за то, в какой семье она рождена! Ты хоть раз задумывался, что подумает твоя внучка, когда узнает, что ты сделал?!       — О чём ты говоришь, идиотка?! Ты была ещё ничего не понимающей соплячкой, а я сделал, что должен был! Исправил ошибку, которую ты совершила…       — Да сколько можно!.. Какую ошибку?! — завопила Крис, толкнув столик рядом. Вскрик матери растворился в помутнённом от ярости восприятии. — Это была моя жизнь, и мне решать, что для меня ошибки, а что — нет! Но ты всё решил за меня и бросил в клетку, которую обозвал браком!       — Ты вышла замуж за мужчину, который мог обеспечить тебе безбедное будущее!       — Но я не любила его! — Крик Крис был отчаянным и грозным, кулаки её были сжаты, а в глазах блистали непрошенные слёзы от нахлынувших воспоминаний о жестокости её отца и последствий его решений. — Ты без единого сожаления в глазах встретил новость о том, что я беременна! Ты знал… Джордан изнасиловал меня! Твоя внучка рождена от насилия! Ты убил мою первую любовь! Выдал замуж за нелюбимого! И не говори, что это было для моего же блага!       Кулаки Фреда сжались, голова впервые поднялась, чтобы глаза смогли найти дочь, что стояла в нескольких метрах от него, а камин бросал её тень прямо на него.       — Крис, тише! Успокойся… — подойдя к дочери, прошептала мать и огладила её плечо, но Крис тут же отдёрнула его и сделала шаг вперёд, проходя ещё ближе к отцу, что был поражён всплеском обрушившихся на него эмоций дочери. Только потому, что был крайне ими оскорблён, — в глазах его невозможно было обнаружить ни проблеска раскаяния. Крис его даже не искала. И не ушла до сих пор только ради собственного освобождения от внутренних терзаний.       — Я был обязан…       — Кому?! Мне это не нужно было! И Фионе тоже! Нас изнасиловали, потому что тебе это нужно было! Чтобы залатать дыры, которые ты сделал в своём плане успешного бизнеса. Ты отдал нас, и ни секунды не помедлил!       — Это единственное, на что вы сгодились после того, как ты отдалась преступнику! Этому мерзкому отпрыску убийцы! Ублюдку!..       Крис вновь перебила отца, не терпя оскорблений в сторону единственного человека, перед которым ощущала вину:       — Его зовут Эдриан, и нет ни капли правды в том, что ты слышал о нём. Мне плевать! Верь дальше бредням и заверяй их своими поступками, потому не было бы — как сам выразился — позора, если бы ты просто принял мой выбор, не разглашая мою личную жизнь и не вовлекая весь город, каждого жителя, в этот скандал, созданный тобою же! А ты, мама, — палец дочери ткнул в сторону Жасмин, — могла просто промолчать! Не говорить ему, если даже узнала от Фионы! Я доверила вам секрет! Секрет, мама! Потому что посчитала правильным поговорить! Вы сами не делали этого! Я намного больше узнала от Эдриана! Не от вас! Он мне всё объяснил! Поступил, как настоящий мужчина, каковым ты, отец, не являешься!..       — Закрой свой рот!       — Пожалуйста, прекратите… — обнимая себя за плечи, прошептала Жасмин, опуская взгляд в пол.       Тень Крис соскользнула с отца на пол, когда девушка двинулась с места в сторону, обходя его и уходя.       — Это был мой выбор! Мой! Я бы могла жить счастливо с любимым мужчиной, которого ты незаслуженно называешь ублюдком! Первый брак Фионы мог быть тоже с любимым мужчиной! Но знаешь, что?! Убийца здесь только ты!       — Что?! — оскорбился отец, безуспешно пытаясь повернуться всем телом в кресле к дочери.       — Да! — Резко развернулась Крис, топнув так, что ваза на ближайшем столике задрожала. — Ты! Ты — убийца! Вот прямо на этом месте! Да! Прямо там, где ты сейчас сидишь!..       Тыча в пол под креслом отца, Крис подошла ближе, пока Жасмин боялась, что дочь вот-вот бросится на отца. Но Крис нависала над больным, исхудавшим мужчиной точно смерть с косой, зачитывающая им совершённое за жизнь перед тем, как за забрать его навеки.       — На этом месте ты начал убивать! Мою жизнь! Мои отношения! Ты хотел повесить Эдриана! И это бы произошло, не пришли бы те люди! Убил во мне всё! Фиону тоже убил ты! Наше лживое подобие семьи!.. Ты убивал ещё раньше! Ещё когда я была маленькой: ты убил во мне мой характер, который так тяжело даётся мне взращивать в себе сейчас, чтобы правильно растить дочь, не осуществить мой самый главный кошмар — стать копией тебя! Винишь всех в своём несчастье, но сам же всё сделал своими руками! Поведи бы ты себя правильно, ничего бы не случилось и, возможно, сейчас бы все жили счастливо. Но нет… Жизнь тебя наказала этими болезнями… Ты идёшь ко дну, мучаясь от болезни, и облегчать этот последний путь, жертвуя своими силами и временем, я больше не стану! Я собираюсь начать жить и никогда тебя больше не видеть!       Девушка оглядела своего отца снизу-вверх. Последний раз, перед тем, как встретиться взглядами с остолбеневшей матерью, утирающей свои слёзы.       — Пошла вон…       — Непременно. — Сжала челюсть Крис, даже не посмотрев на отца, что громко задышал от собственного гнева. — Это наша последняя встреча, больше вы меня не увидите. И я вас, чёрт возьми, видеть не хочу!       От гневного взмаха руки Крис рухнула на пол фарфоровая ваза с цветами. Девушка не услышала, как отец прохрипел и оскорбление вслед. Тогда Крис со слезами на глазах вылетела в коридор, а после, сдёргивая с вешалки верхнюю одежду — вовсе из дома.       Почти что бегом по улице она миновала один дом за другим, утирая слёзы. Короткие волосы липли к мокрым щекам, а громкий плач она не подавляла, оставляя странные взгляды мимо проходящих людей без внимания.       Крис не поняла и того, почему начала смеяться. Долго и тихо, вперемешку с горьким постаныванием от печали. Но после почувствовала, как впервые за долгое время внутри неё что-то исчезло, позволяя девушке почувствовать себя непривычно легко.       Крис совсем забыла, каким прекрасным чувством было облегчение, а особенно — гордость за саму себя, ведь она впервые высказала всё то, что хранила в себе и от того страдала.       Облегчение и гордость. Эти два ощущения она хотела растянуть до решающего мгновения.       У неё вышло. Именно с них начался новый день и прибытие в город, в котором она хотела начать отныне принадлежащую только ей жизнь.