Время слабостей

"Выглядите не очень хорошо," - в настроении для пикировок, по общим сведениям, существо бывает бестактно. Хуже всякого школьника. "Ах, что это вы такое говорите," - директор одаривает его своей лучшей улыбкой и делает новый выпад, уже другой рукой, вызывая негодующий визг "Нечестно!": лично подаренный нож - единственный, и он уже отнят, а потому его противник несколько расслабился. Как и предполагалось. "Всего лишь пользуюсь обстоятельствами," - было невозможно не заметить часть припрятанного по классу снаряжения. Надо думать, ученики пытались несколько укрепить свои позиции. * "Совершенно не хотел вас обидеть..." - бурчит Коро чуть позже, отвоевав, наконец, второй и третий ножи. Он собирает на стол в привычном темпе - и при всей его скорости и нелепом виде аккуратность сервировки граничит с изяществом. Кажется, одновременно с этим он успевает делать заметки в толстых тетрадях - планы уроков, если директора не подводит собственная старая привычка. Занимательное зрелище, почти завораживает. Настолько, что когда некоторые концы бессчёных мельтешащих щупалец касаются на долю мгновения шеи и плеч, он даже не успевает вздрогнуть. "...нисколько, просто констатирую факт", - Коро завершает свою мысль, аккуратно расправляя и вешая пиджак на дешёвую пластиковую распялку - Гакухо не позволяет себе задаться вопросом, откуда та взялась. "Ужасно выглядите." "...и я, естественно, беспокоюсь о состоянии уважаемого руководства." - Коро пыхтит пылко, вьётся вокруг своего позднего гостя вьюном, но в его скрипучем голосе всё ещё оттенок подковырки. Это интересно. Пугать его иерархией, авторитетом, зарплатой... забавно, но делать это всё время - так или иначе приедается. Существо слишком занятно, чтобы пробовать одно и то же. "Я тронут вашей заботой до глубины души", - Гакухо насмешливо склоняет голову "В самом деле? Надеюсь, вы соблюдаете баланс" - каким-то непонятным голосом произносит Коро. Больше не мельтешит, но и щупалец с плеч не убирает. Их движения очень мягкие и давление - совершенно невраждебное, но чувствуется даже через рубашку. Почти профессиональное, как у хорошего массажиста. По позвоночнику и лопаткам разбегается ноющее покалывание и хочется расслабить плечи. Гакухо слегка морщится "О, у меня свой ритм жизни уже много лет. Сила привычки, понимаете," - он улыбается с терпением. Нет необходимости. Нет необходимости. "Понимаю," - тон у Коро всё ещё неправильный. Давление его хватки изменчиво и по-прежнему невраждебно. От него вдруг простреливает боль, хотя она приятна. Гакухо не очень удивлён - его рабочий день всегда долог, и это обычная вещь. Но за ним наблюдают - пытливо и как-то требовательно. Раздражает. Гакухо поджимает губы. Коро раскачивает у него перед носом одним из щупалец - почти назидательный жест. "Вам следует быть осторожнее с этим," - снова тот же неправильный тон, и теперь Гакухо определяет: голос существа звучит ниже и глубже, почти печально, начинает не подходить к этому нелепому виду. Любопытство так велико, что даже несколько умеряет подступающее раздражение. "Осторожнее с этим", - Гакухо всё-таки возвращает предупреждение, - "ещё немного и я решу, что вы хотите прочесть мне нотацию и обижусь," - он небрежно подчёркивает последнее слово. "Что там с готовностью умереть за своё дело, вы мне в ней отказываете?" Коро молчит, и движения его щупалец всё ещё осторожные, как будто от задумчивости. "Это о другом," - говорит он наконец. Всё ещё этим новым голосом, Гакухо вдруг отчего-то кажется, что звучавший прежде был лишь преломлением, искажённым в туннеле эхом. Странно. "Существует разница между тем, чтобы отдать жизнь, положив её ради чего-то, и просто перестать быть живым. Она огромна". Гакухо на самом деле знает, что такое перестать быть... живым, как выразился Коро. Он никогда не скажет этого, но существу, кажется, не требуются подтверждения. Его тень, запутавшаяся в чётких тёмных углах и линиях, порождённых закатом и старой мебелью, колеблется, становится то больше, то меньше, странно меняет очертания, сжимаясь, словно под ветром или дыханием кого-то огромного. Тёмного. "Я знал однажды человека, который не-жил слишком долго," - Коро говорит отстранённо, но Гакухо, поддавшись неясному, тревожному, тому самому, что колеблет тень на стене, откликается: "Я тоже". Щупальца скользят настойчивей. Это по-прежнему без угрозы, даже не больно, но они быстро касаются венок и артерий, будто ловят пульс, невзначай обвивают горло - это только обещание, предвкушение; удавка на шее выше отглаженного воротничка - тёплая и мягкая, ласковая, но от предчувствия, от мгновенного предвиденья темноты, заволакивающей сознание, по всему телу вдруг разбегается жаркое напряжение. Что-то почти радостное, звериное - желание двинуться, вырваться, вдохнуть полной грудью. Жить. Почувствовать. "Да?" - Коро уточняет - то ли прежний отклик, то ли то, молчаливое, бьющееся в голове, нет, во всём теле - чем быстрее эти лёгкие, ласковые и опасные движения, тем стремительней расползается тянущий, отдающийся даже в кромке ушей и кончиках пальцев жар. Давнее, забытое, уже почти, кажется, ненужное вовсе. Но сейчас иначе. И вместо того, чтобы потянуться к журналу, между страниц которого всё ещё покоится дарёный нож, Гакухо чуть расслабляет руки и плечи, запрокидывает голову назад: "Да". * На одном из подсобных столов он устраивается сам, легко садится с места, уперевшись ладонями в столешницу и подтягивая самоё себя. Лениво болтает ногами для равновесия, слушает стук своих ботинок о дерево, чувствуя ребяческий задор. Так удобнее, чем на стуле, хотя до конца разница их положения не исчезает. Вздох, другой - и он кожей ощущает гладкость дерева, которого касаются его босые ступни. На краю зрения тусклый закатный свет мягко вспыхивает в знакомом кусочке металла, булавке - ни обуви с носками, ни галстука. Гакухо догоняет вязкое, оплетающее эхо прикосновений. Коро, словно поясняя, проводит линии заново: глубже по шее, по ступням и щиколоткам. Щекотно. Осторожное, выверненное, тёплое настолько, что внутри что-то переворачивается. По правде говоря, эти щупальца оскорбляют все имеющиеся у Гакухо знания по биологии - они куда больше похожи на плети вьющихся растений, чем на естественные отростки любого подходящего животного. Но при этом - действительно тёплые, почти как чьи-то пальцы. "Это словно нелепая и сказочная детская выдумка." ...о добром и могущественном чудовище, готовом отвести вас куда угодно, втянуть в приключения, оградить от беды. Гакухо читал о таком во множестве детских книжек, да и чувствовал подобное раньше. Был таким. "...или стыдные юношеские мечты о соитии с осьминогом", - гаденько вставляет Коро - смех его приглушённый, булькающий, тоже непривычный. Подначка? Воспоминание? Не имеет значения Гакухо хмыкает и кидает в него свой жилет, небрежно сброшенный с плеч. Кому что. Хватка всё ещё бережная (что-то тонкое, чуткое внутри, сродни абсолютному общему инстинкту, подсказывает: она всегда такая), но теперь она становится всё более дразнящей, тёплые живые плети свиваются кольцами, змеятся спиралью по рукам и ногам, скользят за пояс и под рубашку, лавируя между пуговицами, неспеша. Гакухо дышит коротко, откидывает голову, позволяя мышцам почти полностью обмякнуть, затем рассеянно, крепко, с чувством потягивается, будто в постели. Стол жёсткий, это довольно неудобно, но тоже хорошо. Полнейший беспорядок. Живой бестолковый хаос, в котором приятно расплываются, смываются беспокойство и усталость. Щупальца оплетают сильнее, извиваются, тянутся, сжимают. Ласкающие концы в волосах и на шее, на предплечьях и запястья, бёдрах и ягодицах. Гакухо снова упирается ладонями в стол, приподнимаясь на руках. Скручивающийся в теле жар возбуждения бодрит, задорит настолько, что хочется приглашающе оскалить зубы, и дыхание вырывается резко. Одежда мешает. В сгущающемся полумраке трудно определить оттенок-выражение Коро. Он чуть раскачивается на нижних конечностях, словно увлёкшийся музыкант, прислушивающийся к инструменту, непрерывно гадающий, как лучше коснуться дрожащих струн. Гакухо перехватывает одно из выжидательно вьющихся вокруг свободных щупалец, чуть потирает конец между пальцами. Скользкое и трепещущее, словно маленькая живая рыбка только из воды. Оно тёплое и кажется очень нежным - надави ногтями - поранишь. Вздор, разумеется: тело существа способно вынести огромные скорости, щупальца без труда и вреда удерживают твёрдые и тяжёлые предметы. Впечатление обманчиво, но всё же. Нъ'ю? - скрипучий возгас из более при привычной манеры Коро общаться звучит вопросительно, с едва заметной нотой беспокойства. Он проницателен и он не говорит очевидных оскорбительных глупостей - не задаёт бессмысленных вопросов насчёт того, не следует ли остановиться, не передумал ли Гакухо, или что-то в этом роде. Для Коро слишком ясно, что директор не тот человек, который когда-либо отступает от принятых решений, какими бы они ни были. И всё-таки вопросительное ожидание тянется. Конец щупальца трудно удерживать, но Гакухо, развлекаясь, снова и снова успевает подхватить его кончиками пальцев, затем бережно тянет к себе, раздумчиво позволяет коснуться лица и вдруг поворачивает голову, проводя по обманчиво тонкой гладкой шкуре приоткрытыми губами. Не неприятно. Забавно. Ещё забавней чувствовать растерянность в том, как принимаются озадаченно метаться остальные щупальца. От этого труднее дышать - Коро не прерывает своё занятие совсем, и теперь его прикосновения быстрее и хаотичнее. Это обжигает, это почти испытание на выдержку. Затем Коро наклоняет свою круглую голову чуть набок и спрашивает серьёзно: "Зачем?". "Не привык ничего не делать" - рассеянно откликается Гакухо. Коро задумчиво кивает, принимая ответ и эту прихоть, и самое его присутствие сейчас - как дрожащий свет, чистая энергия, способная испепелить, но не допускающая ничего подобного. Есть что-то личное и уязвимое в том, как танцующие, ласкающие концы щупалец избегают простейшего, обыденного жеста, не касаясь щеки. Шелковисто обводят губы, зарываются в волосы. Всё ещё не. Странно и (было бы) почти незаметно, если бы не вечная привычка Гакухо наблюдать. Но это до нелепости необидно. Здесь лежит нечто за гранью обоюдно дозволенных подначек. Эта схватка всё ещё лишена вражды, и Гакухо не преследует чужое неясное воспоминание - просто поддаётся свивающемуся изнутри и снаружи жару, вывёртываясь из остатков одежды и лишь отчасти - из тёплой хватки, прослеживая мягкие плети пальцами и губами. Где-то на животно-острой грани восприятия всё ещё зудит горечь - чужая, своя, разная, но к ней настойчиво примешивается всё то же подзабытое телесное тепло, смывающее лишнее. Живое примитивное чувство обоюдного прикосновения, осторожного скольжения и оглушающей, тянущей наполненности отодвигает чётко очерченный край сожалений и конца всего. "...кто не-жил слишком долго" Где-то на самой границе эгоистично-приятного забвения балансирует упрямое желание показать это пойманное за хвост звенящее чувство жизни другому не только движением, заставить отозваться. Гакухо давится вздохами, в изнеможении роняя голову на чужое плечо и удерживая пальцами скользящее щупальце. Раздвоенные его концы вздрагивают в хватке, как такие же плальцы, чутко улавливая сердцебиение и дыхание. От ощущения искрящей в воздухе энергии дыбом встают короткие концы остриженных у линии шеи волос. Где-то в подсобке звонко вылетают старые пробки. "Я извиняюсь за безвкусные спецэффекты", - из такого положения и состояния, сквозь тёплый шум, дыхание и сполохи энергии, колкими разрядами вспыхивающие на тёмной ткани и влажной коже, голос существа уже окончательно утрачивает чужую, дребезжащую ноту. Это - настоящее. Гакухо чуть пожимает плечами. Вдруг разбирает веселье, дурное и лёгкое. "Нет необходимости".