они

чимин проходится по пухлым пальцам липким, удушающим отвращением, больно щиплет отражение в зеркале за щеки и падает, падает в темную бездну чужих глаз напротив. бездна подрагивает расширенными зрачками, подводка чуть смазалась у неё на уголке, а у чимина есть влажные салфетки в маленьком кармане рюкзака и сумасшедшее сердце – под рёбрами. фарфор – тонкий, хрупкий, просвечивает, если смотреть на него против солнца. по новостям передавали дожди всю следующую неделю, а мама купила новый сервиз ко дню рождения бабушки, закрыла в буфете на ключ и запретила даже дышать на него. чимин послушный. чимин не дышит, как и велели; делает рваный вдох и напрочь забывает выдохнуть, пока юнги обнимает его кончиками пальцев, так осторожно, что чимину хочется паскудно разреветься, размазывая по рукавам сопли, как завещали надписи на его шкафчике в средней школе. юнги расходится трещинами по белоснежной коже, чимин хочет провести по ним ладонью, тянет и тут же одергивает: такими руками, как у него, прикасаться к божествам никак нельзя. богохульство, не иначе. на чимина смотрят усталыми глазами и вычитают из стипендии белоснежные осколки на ковре в гостиной. безумный шляпник в бейсболке swag, предпочитающий чаю – виски со льдом, сидит, привалившись к пошарпанной двери, одуряюще пахнет дешевым клубом, сигаретами и мятной жвачкой. если в контактах записаны только мама и телефон доверия, то тогда как выглядит ад? лампочка горит только на пятом этаже, и у чимина, удивленно застывшего в лестничном пролёте четвертого, пережённые волосы превращаются в растрёпанный мерцающий нимб. – красиво, – тихо выдыхает юнги, проводя по острым ключицам в вороте рубашки, а потом – по розовым губам – в нерешительности. и земля из под ног, и звон (разбитых кривых зеркал) в ушах.