они

Свое шестнадцатое лето Юнги проводит в деревне. Мама говорит: - Съезди, проветрись, а то совсем уже здесь затух. Юнги не затух, это, вообще-то его обычное, нормальное состояние. В городе Намджун, в городе компьютерное кафе и бесплатный вайфай на каждом углу. Юнги сомневается, что в деревне есть не то что компьютерное, а даже просто – кафе. - Не хочешь отдохнуть – так хоть о бабушке подумай. Она же там совсем одна живет, - выворачивает ситуацию мама. И это довольно подло с ее стороны, потому что бабушку Юнги любит, очень. Возможно, над ним все же сжалятся и отправят не на все лето, а, скажем, месяц? В дверь несколько раз оглушительно звонят, мама идет открывать - на пороге стоит довольный папа и размахивает билетами. На поезд, кажется. - Надо же, последние урвал, - хвастается он с таким видом, как будто нашел неиссякаемый золотой источник как минимум, и идет мыть руки. Юнги разглядывает цветные прямоугольники, брошенные на тумбочку в прихожей, читает, что на них написано – один билет на завтрашнее число, а второй – на тридцатое августа. Мама зовет всех к столу, разливает горячий суп по чашкам, папа шуршит свежекупленной газетой, а у Юнги настроение грозится пробить собой пол на три этажа вниз. В деревне Юнги бесит все. Бесит зеленая трава под ногами – потому что мокрая, особенно по утрам, и вообще – не асфальт. Бесит послеобеденная тишина, когда слышно, как кто-то скрипит калиткой через две улицы от твоего дома. Бесит… нет, бабушка Юнги не бесит, а вот то, что его натурально надули собственные родители – это да, раздражает. По рассказам, бабушка была ужасно старой, беззащитной, чуть ли не немощной - короче, без своего любимого внука не протянула бы здесь и недели. На деле же, если поставить рядом Юнги и его бабушку и заставить бежать спринт, то к первым к финишу с девяностопроцентной вероятностью придет отнюдь не Юнги. Нафига он вообще здесь нужен? Юнги дрова колоть не умеет, корову доить – тоже. Вот если бы кто попросил сайт запилить или жесткий диск подчистить – так это да, это пожалуйста. Но компьютер здесь есть только у главного председателя, и вряд ли ему когда-нибудь понадобится свой собственный сайт. Юнги стоит на низеньком деревянном мостике и пускает блинчики по воде. Речка довольно глубокая, взрослому человеку по плечи, наверное, но такая чистая, что сквозь толщу воды видно, как блестящие рыбки на дне играют в догонялки. Юнги замахивается, чтобы запустить очередной камушек, другой рукой отдергивает задравшуюся вязаную жилетку, и вот это бесит тоже, но так, вяленько. Лето в этом году аномально холодное, а из дома Юнги не привез ничего теплее футболки. Он здесь все равно никого не знает, и узнавать не планирует, так что. Парень, хлопающий Юнги по плечу, очевидно, об этом не в курсе. Он весь какой-то вырвиглазно яркий – у него рыжие волосы, зеленые штаны, красная футболка, а поверх футболки – о боже, голубая вязаная жилетка. Парень улыбается – интересно, это в знак стремной жилеточной солидарности? -, и если до этого он казался просто ярким, то с этой улыбкой выглядит, как будто у него где-то внутри произошел взрыв сверхновой, и вот теперь концентрированный свет просачивается даже сквозь кожу. Ослепительно. Режет глаза. Хочется немедленно отвернуться. Юнги с детства довольно странно реагировал на многие события, по мере взросления это более-менее сгладилось, но. Может, поэтому они с Намджуном и подружились – он типа дофига умный и любит все необычное, не такое, как у всех. Вот и сейчас – у Юнги режет не глаза, а, внезапно, что-то под ребрами, сворачивается в тугой комок, или, наоборот, - разматывается и падает вниз. Непонятно. - Привет, - говорит ослепительный парень, перестает хлопать Юнги по плечу и протягивает руку, - Чон Хосок. Спрашивает: - Приезжий, что ли? Не видел тебя здесь раньше. У Юнги до сих пор фантомные рези в груди, но он кивает, мол, да, приезжий. Хосок тоже кивает, а потом они торжественно молчат. Молчание вообще становится жизненным кредо Юнги на это лето. Он молчит, когда Хосок рассказывает про свою большую семью (мама, папа, бабушка с дедушкой и трое младших), собаку с мельницы – без ноги, но ужасно милую, хвастается деревенским кинотеатром. Юнги очень внимательно слушает, впитывает любую информацию, хоть как-то связанную с Хосоком. Который, видимо, поняв правила игры, болтает теперь за двоих, да так замечательно, как Юнги бы в жизни не смог. Хосок вопит от восторга и носится кругами, когда они наконец-то доходят до большого обрыва за лесом. Вообще, никто не говорил, что им можно заходить так далеко, но они не то чтобы спрашивали. Юнги плюхается прямо на землю, Хосок – следом за ним. Прислоняется своим горячим боком, выравнивает дыхание. У Юнги оно, наоборот, сбивается от этого к чертовой матери, потому что Хосок, вау, его тяжелые вздохи над ухом и тонкие пальцы в опасном миллиметре от чужой руки. Офигеть, да. Но, видимо, со стороны этот приступ восхищения прекрасным больше похож на приступ удушья, потому что Хосок вдруг отодвигается и с каким-то совсем непонятным выражением лица заглядывает Юнги в глаза. Спрашивает: - Эй, с тобой все в порядке? Хосок немного сутулится, поэтому этот взгляд получается снизу вверх. Теплый, искрящийся неподдельным волнением – Юнги от всего этого задыхается еще сильнее. И нет, с ним все вообще не в порядке, вот прям совершенно нет. Это больше всего похоже на болезнь - метафора, избитая ногами на школьном дворе, но по-другому не назвать. Стадия первая – заражение: взрыв под ребрами и сильное головокружение. Стадия вторая – обострение: бессонные ночи, семь ступеней принятия и хосокхосокхосок бегущей строкой через всю черепную коробку (возможно – навылет). Стадия третья – переход заболевания в хроническую форму: ночевки в поле под открытым небом, один гардероб на двоих и вместе если не круглосуточно, то двадцать четыре на семь. Боже, это же просто невыносимо. Юнги больно - почти физически - от того какой Хосок бесконечно с ним и за него, но одновременно – дальше гребанной Альфа-центавры на другом конце Вселенной. Выворачивает от одной мысли, что до конца лета осталось всего ничего, каких-то две недели – а что потом? Нахуй компьютерные кафе и бесплатный вай-фай - дайте только понять, что творится в голове его (его ли?) Хосока. Хосока, который: - Юнги-я, ты в последнее время странный какой-то. Который внимательно смотрит и, видимо, ожидает услышать что угодно, кроме: - Это потому что я влюбился в тебя, - сказанное тихим шепотом куда-то в район солнечного сплетения. Неожиданно, как удар молотком по затылку. Юнги сам пугается того, что сейчас ляпнул и моментально прячет голову в складках чужой рубашки, вырвиглазно желтой, но если зажмурить глаза, то и не видно вовсе. Хосок в ответ машинально поглаживает его по спине, пока в голове с поистине космической скоростью генерируются вопросы, главные из которых: почему он? Почему он признался? Почему он признался только сейчас? Хотя не Хосоку его судить – Юнги хотя бы решился это сделал, в отличие от некоторых. Вдох, выдох, прыжок. - А я – в тебя. Вот так, просто, как таблица умножения: ты меня – а я тебя. Мягкие губы умножить на тень под огромным кленом – равно поцелуй. Чужие руки на талии плюс колкая трава на лесной поляне – получается пульс сильно за пределы нормы. И у Юнги, и у Хосока, кстати, по математике всегда была твердая пятерка. Наверное, поэтому в город они возвращаются вдвоем и на одном автобусе.