они

у хосока на шее разноцветный якорь весом в тонну или в одно разбитое сердце, но впрочем – одно и то же. утягивает на дно, туда, где совсем нет света. и тьмы нет, одно сплошное ничего. хосоку страшно, хосоку пиздец как страшно туда спускаться. он барахтается изо всех сил на поверхности, бьет руками по волнам своего океана – от этого поднимается туча брызг и заляпывает хосоку все лицо, волосы. заляпывает – как кровь, внезапно полившаяся из носа на важном собеседовании или грязь из-под колес грузовика. и от этого нужно срочно отмыться. — все нормально? — спрашивает намджун, когда они встречаются на пороге ванной. нихрена не нормально, но хосок кивает – так, что намджун почти верит – и плотнее запахивается в вырвиглазно желтое махровое полотенце. какой все-таки намджун внимательный, даром что лидер группы. юнги, на самом деле, тоже внимательный, очень, только не к хосоку /потому что юнги – не хосоку/ юнги находит огромный букет розовых пионов в гримерке на третьем столе. в смысле, на своём третьем столе. цветы красивые, и совсем одуряюще пахнут весной, хотя за окном вообще-то осень и у них сегодня четвёртый за неделю концерт, на этот раз – в пусане. перфоманс, о котором напишут в воскресных газетах и после которого сравнение с выжатым лимоном покажется комплиментом. но у юнги на душе – самый настоящий май месяц, потому что пионы – раз, свежеокрашенная мятная голова – два, и – шепотом – чимин – три. вообще-то чимин и четыре, и пять, и сто тысяч (ударов в минуту), но. — вау, — юнги еле слышно выдыхает и касается лепестков кончиками пальцев. очень аккуратно, чтобы не дай бог чего-нибудь оторвать. — нравится? — ага. хосок возникает за спиной буквально из ниоткуда, но юнги слишком ленивый для того чтобы пугаться. да и привык, честно говоря. — не знаешь, от кого? хосок отрицательно мотает головой. потом вдруг резко меняется в лице: растягивает улыбку от уха до уха, многозначительно поигрывает бровями: — небось тайный воздыхатель, а, юнги-я? — он несильно хлопает юнги по плечу, — признавайся, кого ты там подцепил. — да иди ты. все это как-то незаметно перерастает в щенячью возню с щекоткой и понарошковыми укусами, и в итоге они устраивают самый настоящий бой диванными подушками. вернее, устраивает хосок, а юнги просто не сопротивляется. — сбежишь от нас со своим ромео, да? — смеётся хосок прямо на ухо, когда они валятся на старую кушетку в углу гримерной. — от вас сбежишь, как же. юнги забавно отфыркивается от настырных горячих ладоней, лезущих ему под футболку. и тоже смеётся. а хосоку в этот момент вдруг кажется, что он самый счастливый человек на земле, да и за ее пределами – тоже. что его сейчас, наверное, просто разорвёт как воздушный шарик от всей этой нежности, так и рвущейся наружу. ...что он конченный идиот, когда в гримерку неожиданно заходит чимин. юнги поворачивает голову на звук открывшейся двери, и. — ой, не буду вам мешать, — притворно хихикает чимин и закрывает пальцами глаза. юнги как по команде весь подбирается, стряхивает с себя чужие руки и ноги, неловко пытается встать. хосоку вдруг страшно хочется схватить его за рукав и с силой дернуть на себя, чтобы вернуть на место. /на положенное место рядом с хосоком/ но. но чимин улыбается, теперь уже не притворно, а юнги смотрит на то, как чимин улыбается. смотрит, но не видит. они вообще все здесь походу слепые. чимин не видит себя до голодных обмороков – раз. юнги не видит, как видит его чимин – два. хосок не видит того, что любви юнги ему не видать – три. но. у них через час концерт в пусане. четвёртый за неделю.