Богу не важно

Небольшая белая горка аккуратно ссыпается по краям и начинает разделяться кредитной карточкой на две равные части. Разминается без особых усилий — самый чистый порошок на континенте, без примесей, купленный не у каких-нибудь мексиканцев в подворотне. Он может себе позволить кайф такого уровня. Умелыми движениями горки преобразовываются в тонкие дорожки. Легкое постукивание пластика по стеклу кофейного столика — чтобы сбить остатки целительного вещества. Тонкие подрагивающие пальцы сворачивают купюру, а по розоватым губам в нетерпении скользит язык. Он наклоняется над столом и снюхивает обе дорожки, поочередно закрыв сначала правую ноздрю, потом левую. Его глаза закатываются, тело откидывается на спинку дивана, а голова запрокидывается. Он до покраснения трёт нос и смаргивает слёзы. Аль-Хайтам сглатывает тягучую слюну, переводя взгляд обратно в монитор. Он уже несколько минут «читает» письмо заказчика. Да, его «письмо» сидит сейчас прямо перед ним: разомлевшее и готовое на всё. Такой юный, а уже такой испорченный. Кто-нибудь бы обязательно гордился определением «его испортили деньги», но не в этом случае. Тут решающую роль сыграла ещё и смазливая внешность. А дальше всё закрутилось само собой. «Хочешь ещё больше денег?» — и он попался. — Не надо меня так разглядывать, — доносится до Аль-Хайтама со стороны дивана. Юноша снова и снова проводит мокрым языком по покрасневшим губам. — Кавех, — выдыхает фотограф и роняет голову в ладони, понимая, что чтение нотаций будет бесполезным. Как и в любой другой раз. На него уже ничего не подействует. Только он сам сможет выплыть из этого океана. — Прекращай. Ты ещё даже школу не окончил, а уже творишь такое. — Богу не важно, сколько порошка во мне побывало. Бог любит всех, — всё так же расслабленно отвечает Кавех. — И вообще, ты мне не папочка, — приподнимая голову, серьезно добавляет юноша и начинает сверлить фотографа угрюмым взглядом. Он прав, Аль-Хайтам ему никто. Или целый мир. Они не определились. Как-то раз, после рабочего дня Кавех подошёл к Аль-Хайтаму в одной лишь расстёгнутой рубашке и, намекая на свою наготу, смущённо шепнул «Ты можешь меня сфотографировать вот так?». Это больше походило на сцену «Нарисуй меня, как одну из своих француженок» и фотограф коротко кивнул, скрывая стремительно краснеющие скулы за огромным монитором компьютера. Это статья — создание детской порнографии, но фотограф согласился. Теперь у одного на жестком диске компьютера откровенные фотографии другого, а у того нет никого ближе и ценнее первого. Для Аль-Хайтама это был личный Лувр. Там не было похабных фотографий, исключительно те, что сделали и обработали его золотые руки. Он мог часами разглядывать плавные изгибы тела, нежные черты лица и утопать в собственных чувствах. Конечно, Аль-Хайтам мог продать этот материал за баснословные деньги, но он этого не сделает. Никогда в жизни. Только одному человеку довелось увидеть через объектив, как Кавех смотрит с таким трепетом, как он стесняется. Кавех и стеснение — это как противоположные магнитные поля. Они просто несовместимы. Но не тут. Все пафосные маски дорогой модели слетели в один момент, и Аль-Хайтаму тогда на миг показалось, что он увидел его истинную сущность. Робкий мальчик, который потерялся в себе и деньгах. Он не понимает, чего хочет от жизни, зато понимает ценность разноцветных бумажек и их легкодоступность при наличии такого милого личика и известности в определённых слоях населения. Все хотели видеть у себя на белоснежных простынях хрупкого мальчика с обложки, в прямом смысле этого слова. Они извращенцы. Таким телом необходимо любоваться на тёмных простынях, чтобы природная бледность Кавеха контрастировала с фоном. Они все слепцы, они не видят самого главного. Никто из тех, кто не должен, не знает о его второй жизни. Он выживает так, как может, а раз выживает, значит он прошёл естественный отбор. Кавех далеко не глупый. Он понимает, на чём держится мир, и понимает правила выживания. Насколько Аль-Хайтаму было известно свой первый крупный парижский контракт тот подписал через постель. В этом есть логика, ведь благодаря этому он поднялся на несколько ступеней по социальной лестнице. У него появилась площадка для хорошего и выгодного старта, и он выжал из неё всё, что смог. Сейчас Кавех может на эту «площадку» смотреть свысока. Он поднялся ещё выше. Кто знает, что было бы с его судьбой, если бы тогда ему не предложили «поговорить в более интимной обстановке». — Ты давишь на меня своим мыслительным процессом, — Аль-Хайтам сфокусировал взгляд на мониторе своего рабочего компьютера, а потом перевёл его на осуждающе смотрящего подростка. Кавех продолжал сидеть на диване с широко разведёнными коленями, свободная футболка чуть задралась, оголяя впалый живот. Взгляд сам собой скользит по изящной шее, выпирающему кадыку и останавливается только у кромки укороченных свободных черных спортивок, проходящей чуть ниже тонкой талии. Он прекрасно знает, что его рассматривают, но ничего не делает. Тут это делают с каким-то непонятным чувством, а не жадным, похотливым взглядом. Так умеет только Аль-Хайтам. Взгляд человека, который понимает в искусстве многое. Его не приняли в художку, и он не прогадал, не подавшись в политику. — Может, мне ещё в коридор пойти подумать? — съязвил фотограф и откинулся на спинку стула, скрещивая руки на груди. — Ты, видимо, не в настроении сегодня, — с долей разочарования протянул Кавех и, вдохнув-выдохнув пару раз, поднялся с дивана, направляясь к Аль-Хайтаму. — Я в настроении, — он действительно в настроении. Просто эта фраза как-то сама вылетела, и сожаление уже топило его в себе. Ну вот чем Кавех заслужил такого отношения? Ничем. Его хотелось оберегать, да хоть на руках носить, лишь бы он хоть когда-то не чувствовал себя использованным. — Хочешь…? — склонив голову вбок, Кавех втиснул своё колено между ног фотографа, как бы намекая на свои намерения. — Можешь не отнекиваться, я знаю, что хочешь. Парнишка подтянул штаны и присел перед Аль-Хайтамом на колени, сразу же занимая себя расстёгиванием чужого ремня. Нет, тут сказать нечего: сосёт Кавех просто волшебно. Не давится, не задыхается, не елозит зубами — все движения отточены до профессионализма. Он делает это приятно и не так неловко, как в порно. Девушки (и парни, разумеется) из видео для взрослых делают это без души, они не получают от этого ни грамма собственного удовольствия. Но не Кавех. Он настолько кайфует от процесса, что у него у самого стоит. Сказать спасибо его булимии или опыту? Скорее, первому, ведь фотограф часто замечал, как Кавех делает выбор в пользу сигарет с кофе без сахара и молока. К сожалению или к счастью Аль-Хайтам видел, что делает этот невинный парнишка в компании каких-нибудь богатых дядь во время «разговора в более интимной обстановке». Как-то раз один из его знакомых менеджеров после крупного банкета пригласил его посмотреть на «сокровище», а может даже и опробовать. Фотограф пошёл туда из чистого интереса и большого количества алкоголя в крови. По правде говоря, он ожидал там увидеть не иначе как вторую Сашу Грей, но не… парня. «Присоединяйся, если хочешь» — с похабной улыбкой сказал менеджер, открывая ключом-картой дверь в явно недешёвый номер отеля. Он хорошо его помнит: просторное светлое помещение, огромная кровать с белоснежным постельным бельём и вид на подсвеченный Миланский собор и галерею Витторио Эммануэле. В углу на кресле сидел мужчина средних лет в расстёгнутых рубашке и штанах и надрачивал свой член. Его пиджак покоился на комоде, стоявшем напротив кровати. Грудь была усыпана густыми седыми волосами, а пивной живот частично прикрывал то, чем он занимался. Мерзко. Это было единственное, что пришло тогда на ум Аль-Хайтаму. Тогда он перевёл взгляд на кровать и на секунду задержал дыхание. Парень… Нет, мальчик растягивал себя осторожными толчками тонких пальцев, немного наигранно постанывая. Он старательно извивался, елозя грудью по простыне и пытался не давать коленям разъезжаться в стороны. «Ему хотя бы шестнадцать есть?» — осторожно спросил Аль-Хайтам у спутника, что привёл его сюда. «Да фиг его знает» — менеджер в предвкушении стянул пиджак и принялся расстёгивать рубашку. «Давай аккуратнее с ним, у него завтра съёмка» — добавил он и встал коленями на кровать, приподнимая голову мальчика. Распутывая одной рукой свой ремень, он пропустил ему в рот большой палец, который тот послушно принял и начал похабно посасывать, на секунду приоткрыв глаза. И тогда Аль-Хайтаму стало не по себе. Мальчик был явно не в себе: либо пьяный, либо под наркотой. Его телом просто пользовались. «Давай, зайка, пусти папочку» — сказав это, мужчина из угла поднялся и, громко шлёпнув мальчика по заднице, грубо откинул его руку в сторону, заменяя недавно бывшие в заднем проходе тонкие пальцы на свои — жирные и с черными вкраплениями волосинок. Аль-Хайтам буквально вылетел из номера, подавляя всеми силами сдавивший горло рвотный позыв. Ведя рукой по стене, он шёл к лифту с единственным намерением — просто покурить. Он понимал, что увидел что-то неправильное. Он не мог помочь, не мог остановить это. Как это вообще можно остановить? Он не блистал физическими данными, а те двое мужчин запросто уложат его хотя бы из-за огромного преимущества в виде веса. Сообщить куда-то — это даже как-то по-детски. В мире есть несправедливость, и есть то, что не предназначено для посторонних глаз. Это не его дело. Да, мальчика жалко, но с другой стороны, то, что там происходило, личное дело каждого участника этого действия. Утром Аль-Хайтам проснулся с нехилой головной болью. Завтрак только начался, но есть ему не хотелось от слова совсем. Поэтому он решил выйти на террасу на крыше. Курить там, вроде, можно, да и людей в такую рань быть не должно. Приятная утренняя прохлада, рассветное солнце, ещё недостаточно выкатившееся из-за горизонта, и пение каких-то птиц. Аль-Хайтам глянул вниз: на площади перед собором ни единой души. Современное проклятье популярных городов — это туристы. Нет, в этом нет ничего плохого. Плохо — это когда люди только и делают, что прыгают с фотоаппаратом вокруг достопримечательности, не зная, с какого еще ракурса её сфотографировать. Они не интересуются, что это, как это возникло — их интересует только галочка в их сознании «я видел Эйфелеву башню», или «я видел Биг-Бен», или «я видел Колизей». Дверь за спиной открылась, и Аль-Хайтам машинально обернулся, так и замирая вполоборота. На крышу вышел мальчик, на вид не отличавшийся от других подростков: большая белая футболка, узкие черные джинсы и белые кеды. Чуть склонив голову в сторону, он безуспешно щелкал зажигалкой и, после довольно громкого «блять», поднял голову. — Дайте прикурить, пожалуйста, — парнишка подошёл ближе. Аль-Хайтам секунду помедлил, не понимая, что от него хотят, и немного запоздало просунул руку в карман толстовки, вынимая нужную вещь и протягивая её в раскрытую ладонь. — Спасибо, — парень прикурил и чуть отошел, опираясь поясницей и локтями в металлический поручень и откидывая голову назад, выпуская в небо дым с первой затяжки. — Знали, что в Миланском соборе находится гвоздь, которым, типа, распяли Иисуса? — неожиданно выдал тот, склонив голову чуть вбок, и, тихо охнув, присел на каменный парапет. — Нет, не знал, — чуть помолчав, фотограф задал вопрос, который его так сильно волновал ещё со вчерашней ночи. — Тебе есть восемнадцать? Паренёк, нахмурил тонкие брови и с прищуром посмотрел на Аль-Хайтама. Вопрос бы явно не к месту, но тот растолковал его по-своему. — Недавно исполнилось, — он затянулся. — Только не надо мне сейчас говорить о вреде курения, вы сами курите, —он прикрыл глаза и чуть помотал головой, растрёпывая светлые волосы. — Почему вы вчера не присоединились? — В смысле… — Аль-Хайтам даже чуть сигарету не выронил от такого вопроса в лоб. — В смысле, что с вами трахаться было бы куда приятнее, чем с теми, — мальчик как-то печально усмехнулся, — хотя, я, слава богу, мало что помню. Вас как зовут, кстати? — Аль-Хайтам, — фотограф начал понемногу отходить от шока. Ему в один момент начало казаться, что он точно где-то уже видел это пацана. К услугам проституток он никогда не обращался, значит основная его деятельность заключается не в продаже своего тела. Ну либо он просто похож на кого-то. — А я мог где-то уже видеть тебя? — Не знаю, — парень пожал плечами и выкинул окурок через перила. — Я — модель, так что возможно, — говоря это он начал удаляться в сторону выхода, оставляя Аль-Хайтама в полном смятении. — Подожди, как тебя зовут? — крикнул ему в спину фотограф. — Кавех. Кавех соврал тогда. Ему едва исполнилось семнадцать. Следующая их встреча произошла буквально спустя пару месяцев и уже в Мадриде на работе. И Аль-Хайтам ещё тогда понял, что парнишка будто бы не от мира сего. Всё в его отношении можно сказать с приставкой «слишком». Слишком восхитительный. Его движения были максимально естественными. Он не зажимался, не тратил время на то, чтобы «собраться с мыслями» перед работой — просто брал и делал. Он органично смотрелся в кадре, вообще практически не вынуждая подсказывать, что ему подправить. Очень редко в перерывах между щелчками затвора камеры и шуршанием кед фотографа по паркетному полу можно было услышать тихие просьбы, вроде «Взгляд чуть более холодный» или «Голову чуть выше». Аль-Хайтаму нравилось с ним работать, нравилось после съёмки вместе смотреть получившийся материал, нравилось взаимодействовать с этим солнечным, энергичным парнишкой. Подростковая простота его речи была ему к лицу. Он не думал о том, как сказать, а просто говорил. После проведённого с ним времени Аль-Хайтам чувствовал сильную тоску. Это можно было сравнить с тем, как в ясный день солнце резко скрывалось за тучами. Примерно так же происходило, когда в конце рабочего дня все расходились по домам. Снова серая, предоставленная агентством квартира, снова одинокий вечер и снова бесполезный просмотр почты с предложениями. — Я не знаю свою мать, отец был на заработках, а воспитали меня бабушка и улицы, — выдал он ни с того, ни с сего. Кавех сидел напротив Аль-Хайтама за его столом, закинув тонкие ноги в черных высоких конверсах сверху. Острые розоватые колени ничто не скрывало — на нём были надеты шорты и объёмная толстовка. Рабочий день давно закончился, но они продолжали сидеть, вместе, изредка перекидываясь парой фраз. И им было комфортно. — Обычно в таком случае мальчики становятся гопниками, — справедливо заметил Аль-Хайтам, щёлкая мышкой и задумчиво просматривая фотографии. — Я тоже бегал по гаражам и втихаря пил пиво, но потом нашёл себя в этой сфере. Мне, понимаете, как выросшему почти в нищете, всегда хотелось иметь побольше денег. И вообще я всегда хотел стать архитектором. — Мне как-то было интересно, откуда у людей появляется тяга к продаже своего тела и наркотикам, и я прочитал книгу, где связывали бедность с проституцией. Ты пытаешься везде найти пользу-выгоду… — Аль-Хайтам откинулся на стуле, расслабленно потирая глаза, и закурил. Пофиг, кондиционер до завтра всё выветрит. — Я не проститутка! — Дослушай меня, — Аль-Хайтаму не хотелось показаться грубым или демонстрировать своё превосходство в области знаний психологии, но Кавеху сейчас действительно это нужно. — Вот взять, к примеру, курение. У меня есть несколько предположений, почему ты куришь: во-первых, курение — это хороший способ завести новые знакомства, показать свой статус дорогими сигаретами. Во-вторых, для таких людей, как ты… — парнишка с обидой в глазах зыркнул на Аль-Хайтама. — Для проституток? — с издёвкой спросил он. — Нет, я неправильно выразился — для людей, с такой составляющей психики, как у тебя. Даже то, что ты меня постоянно перебиваешь можно объяснить, основываясь на твоём детстве, — Аль-Хайтам обозначил своё недовольство, просто зная, что Кавех не пропустит это мимо ушей. — Так вот, во-вторых, ты видел девушек, которые курят как-то загадочно? Для них сигарета является атрибутом в их собственном спектакле для мужчин. Они флиртуют с сигаретой в руках, оставляют следы от помады на фильтре, пытаются подражать какому-то образу, который когда-то давно видели. И в-третьих, ты можешь курить просто потому что тебе хоть чем-то надо занять рот, и я сейчас не пытаюсь провести аналогию с членом, просто, допустим, по моим наблюдениям ты разговорчивый человек. Это наталкивает меня на мысль, что у тебя есть другая определённая составляющая в психике, которую тебе в детстве не дали развить: не слушали или били по губам за матерные слова. И сейчас ты пытаешься восполнить этот убыток, сгрызая губы, карандаши, и курением. Так что, было такое? — Кавех промолчал в ожидании, пока старший продолжит рассказывать. Да, было. Бабушка часто била его, и не только по губам. Приняв молчание за согласие, Аль-Хайтам сделал свои выводы. — Тогда я склоняюсь к тому, что твой вариант — третий. — А почему курите вы? — с вызовом спросил Кавех. — Тоже во рту что-то подержать надо? — всё тот же язвительный тон. — Когда я курю один, то чаще всего делаю это, чтобы сосредоточиться на себе и своих мыслях. Это уже как ритуал. Раньше я мог спокойно выкуривать по две пачки в день, но потом смог вытащить себя из того состояния. Иногда я курю просто чтобы сделать перерыв, а потом с чистой головой сесть за работу. — Ну нихера себе, — возмутился парнишка. — То есть я курю, чтобы «занять рот», а вы весь такой из себя ебать умный философ. — Это просто разное устройство психики — не более, — чуть посмотрев на посеревший пепел на конце сигареты, он продолжил свою беседу. — У меня тоже есть не самые лучшие стороны. Наравне с тем, что я могу быть хорошим семьянином, я мог стать и педофилом. Составляющая, которая есть у меня в психике даёт мне недифференцированное либидо. Это означает, что меня тянет не только к женщинам, но и к своему полу. — Это вы так деликатно намекнули на то, что хотите меня трахнуть? — с усмешкой спросил Кавех. — Ты снова перебил, — расслабленно заметил фотограф и, затянувшись, посмотрел прямо в глаза напротив. — Так вот вступать в отношения с женщинами или мужчинами — это зависит от степени развитости этой самой составляющей. У меня она в состоянии фрустрации, в частности из-за некоторых аспектов воспитания, которое дали мне мои родители. По сути из-за моего гомофобного отца я сам себе внушил, что гомосексуализм — это ненормально, что вызвало внутренний конфликт и привело к фрустрации. Но это не значит, что от рождения на человеке есть ярлык с его ориентацией. Все люди от природы бисексуальны, а их ориентация будет зависеть от дальнейшего воспитания. В каких-то семьях «нетрадиционность» будет принята нормально, потому что родители с детства не давили на ребёнка «правильной» позицией, а в некоторых семьях гомосексуализм будет результатом сильной фрустрации. — Хорошо, а что с проституцией? — Кавех помолчал несколько секунд прежде чем спросить это, силясь осознать и принять поток информации. — Тут всё проще. Та составляющая психики, которая есть у тебя сделала из тебя обычного мазохиста, — Аль-Хайтам поймал на себе взгляд с долей испуга. Но не от услышанного «страшного диагноза», а от недоумения, почему фотограф буквально читает его, как открытую книгу. — Я так понял, что бабушка не скупилась на то, чтобы поднять на тебя руку. Боль во время побоев заставляет организм вырабатывать вещества, которые помогают снять болевые ощущения и дарят удовольствие. И та самая составляющая психики как раз и позволила тебе приспособиться к боли, чтобы она была чем-то приятным. Я бы даже предположил, что ты мог намеренно её провоцировать. Ты знал, что истории о девочках, кончающих во время порки отцом, — не выдумки? Кавех не выдержал. Резко вскочив со стула, он выхватил сигарету из пачки, лежащей на столе, и буквально выбежал на балкон, прикуривая прямо на ходу. Наверное, Аль-Хайтам перегнул. Но парнишка сейчас чувствовал лишь стыд и унижение и скрепя сердце признавался самому себе, что ему, черт возьми, это нравится. Фотограф подождал ещё секунд тридцать, пока голубая полоска, бегущая по монитору, не оповестит его о том, что материал, отснятый за сегодня, успешно загружен на жёсткий диск, а затем вышел вслед за Кавехом. Тот нервно затягивался и опускал голову, когда выдыхал. Аль-Хайтам аккуратно, чтобы не напугать, провел рукой по чужому плечу и обнял худощавую грудь парнишки со спины, осторожно прижимаясь. Учащенный стук сердца отдавал прямо в ладонь, заставляя их обоих на какой-то момент почувствовать умиротворение, пока Кавех не начал сотрясаться в беззвучном плаче. — Почему ты плачешь? — Меня просто заебало всё, — он посмотрел на окна соседнего дома. — Вот вам никогда не хотелось отойти от привычной жизни и хотя бы год прожить так, как хочется именно вам? — Хотелось, — честно признался Аль-Хайтам. — Где-то на третьем курсе универа я был на грани того, чтобы бросить его. Когда ты молод перед тобой открыто много возможностей. Я мечтал, что буду много путешествовать. Как видишь, частично моя мечта исполнилась. А ты о чём мечтал? — Я просто мечтал не жить в бедноте и быть свободным, — он вымученно улыбнулся и стёр выкатывающиеся слёзы. — А теперь что? Употребляю, ложусь не пойми под кого и вообще мечтаю никак не жить. — Ты слишком молодой для таких заявлений, — Аль-Хайтам расцепил объятия и встал рядом, вызвав у Кавеха разочарованный взгляд и новую порцию слёз. — Знаешь, как я мотивирую себя жить? Мне просто интересно, что будет завтра. Вдруг я встречу кого-то интересного, вдруг произойдёт какое-то необычное событие, вдруг я влюблюсь. — Вам не надоедает жить в постоянном ожидании лучшего будущего? — Иногда надоедает, и тогда я стараюсь утопиться в чтении и работе, чтобы занять голову чем-то другим, — фотограф закурил, провожая серый дым взглядом. — Вдруг мы завтра умрём? Я вот, умру, не посмотрев на гейзер в Исландии. А я не хочу так умирать, поэтому стараюсь жить каждый день, как последний. Захотел пойти погулять ночью — вышел и погулял, захотел поесть дорогой стейк — пошел и поел. Вот ты сейчас чего хочешь? — Кавех задумался. — Любви. И тогда Аль-Хайтаму стало ему по-настоящему жалко. Просто бедный, потерянный в этом суровом мире ребёнок. Он не получил материнской любви и ласки, отцовской похвалы и заботы. Он не заслуживает такой жизни. — Можно вас обнять ещё раз? — с оттенком стеснения спросил Кавех. — Конечно, — мужчина развернулся и отвел руку с сигаретой, чтобы ненароком не прожечь ничего. — И я умоляю тебя, перестань «выкать», а то я себя дедом чувствую. — Хорошо, — Кавех засмеялся сквозь слёзы, и прижался к тёплой груди. — Я ещё никогда не чувствовал себя настолько… понятым, что ли. — Не хочешь ко мне поехать? Тогда у них не было секса. Они проговорили до самого утра, а потом половину следующего дня засыпали на любой поверхности. Та ночь дала старт их сближению. Невидимая связь между ними крепчала. И тогда Аль-Хайтам твёрдо решил для себя, что Кавех — лучший, с кем он когда-либо работал. А идеальный симбиоз модели и фотографа — лучший подарок для фэшн-индустрии. С тех пор они начали работать только друг с другом, обмениваясь полезными знакомствами. У Кавеха отпала нужда получать контракты через постель — работа с крупнейшими в мире домами высокой моды сама текла в руки. Кавех намеренно чуть проезжается зубами по члену, ожидая только одной реакции. И не разочаровывается. Чужая ладонь приземляется на ягодицу со звонким шлепком, насколько это было возможно сквозь ткань штанов. Он отстраняется, смаргивая выступившие слёзы, и садится на колени фотографа. Поцелуй. Грязный и несдержанный. Аль-Хайтам водит руками по спине, талии, бёдрам. Кавех слишком тактильный — ему это нравится, он ёрзает, стараясь тереться пахом. Одна ладонь спускается ниже и начинает оглаживать между ягодиц, иногда слегка надавливая. Улыбку у Аль-Хайтама вызвал факт осознания, что Кавех без белья. Ещё шире он улыбнулся, когда почувствовал под пальцами расслабленный и влажный вход. — А я всё гадал, почему ты так долго в душе плескался, — заметил старший, вгоняя в тело пальцы. Парнишка заёрзал сильнее и стянул с себя футболку, отправляя её в свободный полёт до дивана. — Давай сегодня без защиты, я хочу тебя просто так, — попросил Кавех, забираясь ладонями под чужую кофту. Аль-Хайтам ничего не ответил, поднимая мальчишку на ноги перед собой. Снятая кофта аккуратно повисла на спинке стула. За ней там появились и штаны, и бельё. — Разложи меня на столе, — фотограф с сочувствием посмотрел на огромный «аймак». Нет, он не переживёт падения. — Если ты свернёшь мне комп, я тебя выпорю, — в последний момент соображая, что именно этого Кавеху и хотелось бы, он прикусил язык. — Да что ты? — юноша с наигранным удивлением посмотрел на фотографа, намеренно провоцируя его, отклоняя моноблок в крайне неустойчивое положение. Но, поймав на себе осуждающий взгляд, цыкнул языком и с искренним усилием переставил почти десять килограммов железа на пол. Аль-Хайтам сразу же сгрёб со стола все канцелярские принадлежности в одну кучу с клавиатурой и мышкой и, легко подняв Кавеха, положил на стол, рваными, нетерпеливыми движениями снимая с него штаны. Чуть дёрнув младшего на себя, он с нескрываемым наслаждением огладил внутреннюю сторону бледных бёдер и прижал его колени к столу, пристраивая головку напряженного члена у входа. Само проникновение выглядит так по-извращенски красиво. В порно Аль-Хайтам всегда обращает особое внимание на этот момент, поскольку он очень трепетный. Пальцами, членом, языком — неважно. Сам факт проникновения в чужое тело… просто охуенно. Кавеха размазывает по столу от давящих ощущений, но это чертовски приятно. С кем бы он ни трахался — Аль-Хайтам всегда стоял на первом месте. По всем параметрам. Пальцы до посинения сжимают края столешницы, а колени сдвигаются сами собой. Кавех ничего не может сделать — у него просто всё сводит. Эффект порошка, хоть уже и не был таким сильным, как в первые минуты, всё же несколько притуплял ощущения. И он очень сильно жалел сейчас, что принял. Чаще Кавех занимался сексом под кайфом, чтобы абстрагироваться, чтобы не так остро всё воспринимать, чтобы уйти в себя и выйти, когда всё закончится. Но Аль-Хайтам был исключением. С ним можно и просто так. С ним действительно приятно. Кавех чувствует на своём плече горячее дыхание и прохладные губы. Он больше не может, он задыхается. Рука сама тянется к волосам Аль-Хайтама и сжимает их, просто потому что надо что-то сжать. Кавеху неудобно, вспотевшая спина не слишком приятно елозит по поверхности стола. Но, Господи, как же ему хорошо. Аль-Хайтам отстраняется и резко выходит, а Кавех охает от неожиданности, машинально приподнимаясь на локтях. Его колени и руки трясутся. Бледная кожа на спине и ягодицах покраснела. Со стороны он выглядит так по-блядски. Они не кончили. И даже не пытались. Аль-Хайтам снова довёл их до обрыва, но не толкнул вниз. Чуть отдышавшись, Кавех заметил внимательный взгляд голубых глаз, неприкрыто его рассматривающий. Он опустил руку к паху и вставил в себя безымянный и средний пальцы, разводя их внутри. Рот непроизвольно открылся от удовольствия, выпуская наружу тихий стон. Он кайфовал, но далеко не от пальцев, а от того, как Аль-Хайтам сжимает от возбуждения руки в кулаки, неотрывно смотря меж разведённых ног мальчишки. На тыльной стороне ладони Кавеха под кожей перекатывались четыре тонкие кости. Он совершал пальцами круговые движения, а потом разводил их, томно выгибаясь. — Я сейчас кончу без тебя, — чрезмерно спокойно проговорил фотограф, убирая со лба взмокшие волосы. Парнишка усмехнулся и отлип от стола, в два шага оказываясь перед сидящим на софе Аль-Хайтамом. Намёк понятен. — Мне так не нравится, — Кавеху действительно не нравилось. Угол не тот, да и поясница секунд через двадцать устаёт. Если он играет пассивную роль, то было бы хорошо играть её до конца. Сейчас ему откровенно лень как-то выделываться на чужих коленях. Хотелось просто насладиться процессом. — Хочешь, чтобы тебя долбили, пока ты просто лежишь и ничего не делаешь? — Могу стонать и выгибаться, называя тебя «папочкой» и умоляя войти жёстче и глубже. — Прекрати, тебе это не к лицу, — Аль-Хайтам дёргает парнишку за руку на себя. Чтобы не упасть он встаёт коленями на софу по обе стороны от бёдер фотографа и кладёт руки на его плечи, скрещивая их за шеей. Щеки заалели — он смутился. Интересно, он воспринял это как замечание или комплимент? Руки Кавеха дрожат — он еле стоит на ногах, готовый упасть на любую поверхность. Так приятно оглаживать его узкие бёдра, иногда проезжаясь пальцами между ягодиц. Секунда и раскрытая ладонь прилетает прямо по нежной коже. Кавех зажмуривается от удовольствия и чуть покачивает бедрами назад, желая получить ещё. — Умоляю, выпори меня, — в бреду шепчет парнишка, на что Аль-Хайтам усмехается. Он обязательно его выпорет. — Обязательно, но не сейчас. Садись, — фотограф чуть съезжает с дивана, чтобы ему было удобнее устроиться на коленях. Кавех облизал губы, жадно проглотив накопившуюся слюну, и плавно опустился на член, от возбуждения царапая кожу на своём животе и ягодице. Он с силой закусывает нижнюю губу и откидывает голову. Ему не нужно быстро и размашисто. Он любит грубо, но глубоко, и Аль-Хайтам прекрасно это знает. Таким запросам не так уж и трудно соответствовать. Он чувствует, как Кавех коротко сжимается вокруг его члена, пытаясь расслабиться, но сильное возбуждение не даёт ничего сделать. Ему не будет больно, по крайней мере фотографу так показалось, поэтому, схватив парнишку за талию, он насадил его на себя, одновременно толкаясь навстречу. Кавех стонет. Цепляется за чужие предплечья, оставляя следы от ногтей. Его шея выгибается под неестественным углом — он больше не может себя контролировать. — Кончи в меня, — шепчет Кавех на ухо в перерыве между тяжелым дыханием. Он просто знает, что шепот в такой обстановке нереально заводит Аль-Хайтама. И он видит, как у того пробегают мурашки по коже. Фотограф чувствует, как Кавех обхватывает его ладонь холодными пальцами и кладёт себе на живот. — Кончи прямо туда, внутрь, — невинно добавляет он, срывая все оставшиеся тормоза. Аль-Хайтам грубо срывает парнишку с себя и кидает рядом с собой на диван, ставя на колени и сразу же входя обратно. Он берет того за бёдра, и начинает размашисто двигаться, делая это так, будто это последний секс в его жизни. «Синяки… Останутся синяки» — пытается достучаться до него сознание. Боже, да как же похуй. Они оба сейчас ушли слишком далеко от реальности, поглощенные только друг другом. Кавех не выдерживает первым. От короткого грудного стона голос надрывается. Он кончает за пару коротких движений по своему члену и сжимается всем телом, слабо ударяя рукой по упругому дивану. Аль-Хайтам даже не думает замедляться. Сверхчувствительность сейчас доставляет не только боль — младший крупно дрожит, придерживаясь рукой за подлокотник. — Блять, блять, блять… — тихо стонет Кавех, жмурясь и изворачиваясь от удовольствия. — Блять, не матерись, — проговаривает Аль-Хайтам сквозь зубы и толкается особо грубо, в порыве перехватив Кавеха поперёк груди и выпрямив. Где-то на задворках сознания он слышит, как тот хрипло ахает и сжимается вокруг члена ещё сильнее, хотя казалось, что дальше уже просто некуда. Этого хватает, чтобы в глазах на несколько секунд заиграли «звёздочки», а мозг выключился. Аль-Хайтам кончил с низким стоном и, прикрыв веки, откинулся на спинку дивана, утягивая на себя Кавеха, не сразу понимая, насколько сильно всё это время прижимал его к себе. Он слышал свой пульс у себя в ушах, но ещё более отчетливо чувствовал бешеное биение чужого сердца под ладонью. Они сидели так несколько секунд до тех пор, пока Аль-Хайтам не ощутил, как ему на руку что-то капнуло. Он развернул голову Кавеха к себе и увидел струйку крови, стекающую у того из ноздри. — Твою мать, — с досадой протянул он, стирая большим пальцем алую дорожку. Только бесполезно — кровь вытекла снова. — Боже, да пофиг, — слабо пробормотал Кавех, убирая чужую ладонь от своего лица. — На фоне того, что сейчас ещё нужно ехать домой, это вообще херня полная. Я даже встать не могу. — Я бы сказал, где у тебя херня полная, — возмущённо заметил Аль-Хайтам, выпутываясь из-под горячего тела. — Голову не запрокидывай, — приказал он напоследок и на дрожащих ногах дошёл до скромной студийной ванной. — Я покурить хочу, — пожаловался Кавех, возвращающемуся мужчине. — Я тебе сейчас покурю, — он бережно стёр подсыхающую кровь с губ, подбородка и под носом, сразу же пропихивая внутрь сложенную салфетку. — Абьюзер, — Аль-Хайтаму было обидно. Он не абьюзер, просто хочет, чтобы было как лучше. Легко проведя пальцами по краю острой юношеской челюсти, он целует его куда-то в скулу и присаживается рядом, облокачивая Кавеха на свою грудь. Тот подтянул к животу ноги, обнимая себя за колени и полностью расслабился, задумываясь о чём-то своём и наблюдая в окно за тем, как на соседнем здании развевается сине-бело-красный французский флаг. — И, пожалуйста, заканчивай с наркотой. — Хорошо. Никто не знает, что означало это «хорошо». По крайней мере в прошлый раз такое же «хорошо» прилетело на просьбу закончить половые связи ради выгоды. И Кавех правда выполнил своё обещание, оставляя в своей жизни только одного мужчину. Кто знает, может, и это «хорошо», несмотря на свою беспечность, было искренним.