Тугая струна

Трещотка. Щётка. Щётка. Щётка. Тр-р-р-р. Звук заполняет пространство, я оборачиваюсь, ввинчиваюсь каблуками в грязь. У матери в руках трещотка, деревянная, занозистая, она проворачивает её снова и снова, все быстрее и быстрее, линии размываются. — Не надо, — я протягиваю руку, пальцы трясутся, в груди сворачивается, затягивается. — Молчи. Тр-р-р-р-р Улыбается сильнее. Она не понимает, она ничего не понимает, она понимает только, как раскручивать трещотку. Вот сейчас. Вот сейчас. Почти успеваю закрыть глаза и отвернуться, но он быстрее. Струна на её шее. Паучьи лапки. Глаза, вылезающие из орбит. Краснеющее лицо. Я не могу сдвинуться с места, пялюсь, не могу даже сморгнуть. Трещотка выпадает из пальцев, но звук не умирает, теперь он в моей голове: Тр-р-р-р-р

***

Дергаюсь всем телом, под ногу попадает бутылка, она катится, звенит, звон отдаётся в затылке. Спал в кресле: кровать занял друг Одия, я усыпил его заклинанием, чтобы лишний раз не заставлять себя говорить. Да и что, если не я, так Одий мог бы ему сказать? Езжай в свою деревню, потому что Харон, мразь и свинья, не оценил тебя по достоинству? Подожди, пока я не подсижу Харона, свинью и мразь? Одий же думал, что все великие блага валятся к ногам Первого Мага. Хотя я и сам так думал. Потрясающие перспективы, реальная власть. Теперь мне приказывает демон. Зачем-то облизываю губы — противно, кожу саднит. За окном рассвело, замок увил стену осальдской, выносливой розой, и теперь солнце расцвечивает жёлтым бутоны, прожигает молодые зелёные листья — как на картину смотрю. Спина занемела, надо встать, расходиться, но вместо этого смотрю в окно и как будто боюсь начать день — в последнее время неделями тянутся. Как Одий мог терпеть этот храп. Любовь? Странная штука, я читал о ней в книге, там была нарисована женщина, наверное, прекрасная, с россыпью золотых волос, и когда увидел Ясмину, вспомнил о женщине, но любви так и не случилось. Она ведь даже спрашивала… Не смог ответить. Это было что-то другое, противоположное. Не-любовь.

***

Когда появляется Император, склоняюсь в поклоне. Смотрю на алую дорожку, по которой он должен пройти к карете. Осальдская роза роняет лепестки. Желтое на алом — пошло. Это замок насмехается, или я так вижу?.. Сапоги, украшенные серебряными накладками — похожи на изгибы стеблей, остановливаются напротив меня. — Ты поедешь со мной, Одий. Вот и нет у нас плана, да, Тора? Телу страшно, оно сглатывает и не поднимает глаз. Облизываю губы.

***

Время — уроборос. Уроборос обвивает постовые столбы, как роза - стены замка. Уроборос сжимается и разжимается, вдыхает и выдыхает. Из-за этого движения между кольцами рождаются зазоры: кусочки тёмного времени, которого нет. Кусочки тёмного пространства, которого нет. Попадаешь в него и забываешь себя, только столб удерживает маленькое, жалкое существо, которое теперь и есть ты. А может ты всегда им был. Существом. Каждый раз пытаюсь не потеряться, удержаться в тёмной секунде, но всегда соскальзываю, а ведь мог бы найти себя в темноте и очутиться там, где захочу, и без столбов. Чего-то не хватает, но чего?.. От схлопывания времени тошнота подступает к горлу. Мысль сделать так, чтобы Одий заблевал пол императорской кареты, хорошая, но мелкомстительная. — Одий, прервись. — Император дергает губой, приоткрывает слишком белые зубы. Тёмные волосы лежат волной. Беззаветно красив. Раньше у меня было много мыслей про него. И все они из-за Присяги обходили главное, как река обходит упрямые скалы. Смерть. Сейчас вот нет ни одной, как будто все растерял в одночасье. Я даже знаю, когда. При осаде Террана. Постоянно вспоминаю осаду Террана, не вспоминая о ней. На самом деле в голове остался только щелчок. Щелчки. Трещотка. Тр-р-р. Меня передергивает. Не знаю от чего. — Как прикажете, Ваше Величество. Я ведь застал последние годы его отца. Тот был похож на медведя, я видел их, стоял за смолистым стволом и смотрел, как вылавливают очень глупых рыб, плывущих против течения. Я помню его мать, наверное, она ещё жива, тихая, заперта в Доме Богов, которых нет, которые непонятно зачем, которым молится непонятно кто. — Ловко у тебя получается. Упражнялся без ведома магических кругов? — коротко хохочет. Тело улыбается. Кротко. Тут же облизываю губы — невыносимо. Продолжает без переходов и наводящих речей: — Харон всё. Я приподнимаю брови. Всё. В который раз я всё, но почему-то единственное всё, которое вписывается в реальность: Харон всё, но он всё ещё здесь. Интересно, эта прямолинейность довела Шакал до безумия, или она всегда была такой? Что он хотел в ней разбудить, раз за разом называя собакой при слугах?.. Врага? Не-любовь. — Как скажите, Ваше Величество. — Ты должен сделать все тихо. Мне не надо бурления среди магов. Оно будет в любом случае, но… — Обрывает фразу, смотрит на низкие, изломанные северные деревца за окошком кареты. Наверное, они даже как-то называются. На севере любят безударную «о». — Когда ты планируешь приступить? — Сразу по возвращению. Рассеянно кивает. Чувствую черноту, она сразу за безымянными деревцами, пропитывает снег. Отвожу взгляд, но чернота остаётся, как на глазу вытатуирована.  — Ваше Величество даст мне несколько минут подхватить заклинание? Едва заметно дергает пальцами. Ты, Одий, больше не интересен. Неинтересен ты, а уязвлен я. Парадокс. «я с императором» «плохо скоро?» — едва слышный запинающийся шепот — боится, что другие могут услышать. «три перехода»

***

Третий переход: бросаю петли, уроборос отползает, зазоры смыкаются. — И почему остановился? — желваки выступают под кожей. Я не успеваю ответить. Воздух чернеет, вместо него вязкая жижа, в ней копошится белое. Все же успевает выкрикнуть: — Одий! — Я не Одий. Закрываю глаза. Конское ржание и тут же тишина — свернуты шеи. Что-то происходит вокруг, чувствую движение то ли воздуха, то ли черноты, но занят — выворачиваюсь из Одия, как змея из старой кожи. Его не хватит, его искра горит, но трепетным огнём. Тора должна убить Императора раньше, чем Присяга убьет меня. Появляется боль — Присяга? — растекается от плохо сросшихся рёбер вверх. Сглатываю и её. Едкие испарения давят магов в других каретах, давят всех в каретах. Мой самый любимый, самый старый болотный привет. Чье-то быстро слепленное заклятье. Вклинивается в моё, как ножом режет. Их там два. Два мага сплетают. Но у них нет ни золотых, ни черных волос. Яд развеивается, они, наверное, уже даже могут вздохнуть, но только один раз — вливаю ещё. И ещё. Грудь сковывает железным обручем, я должен дышать как-то по-другому, не так, захлебываюсь, не из-за них же? Разливаю болото и стираю магию Торы, как ладонью по запотевшему стеклу веду, в кожу впиваются будто осколки, шипы, куски металла, на стекле уже должна быть моя кровь, я чувствую её, но не вижу, чёрный спрут стирается слишком медленно, будто бесконечен, как и её волосы, все ветвится, ветвится… Те, в каретах, уже не сопротивляются, некому больше сопротивляться. Заканчиваю. Открываю глаза. Боль не кончается. Боль расцветает. Смотрю вниз. Под ребрами торчит меч Императора. Прошел насквозь — чувствую — и застрял где-то в бархатной обивке сиденья. Пахнет металлом, хотя металл и не пахнет. Кровь. Льется. Вниз, вниз, она даже не впитывается… она же должна впитываться?.. Пытаюсь вытянуть, сил левой руки не хватает, пальцы скользят по эфесу. Как бабочка. Ненавижу бабочек. Дыхание пропадает, пытаюсь втянуть воздух, тот выскальзывает. Не старайся, Харон всё. Пришпилен. Наколот. Удушен. Смешно. Удушен. Император тоже. Рот приоткрыт, сахарные зубы испачканы кровью — прикусил язык? Хочу рассмотреть, но все расплывается. Только вижу, что глаза в сторону. Что ты там искал, что ты там искал. Или кого. Кого. Да. Кого. Куда-то все льется… И Император, и обивка… уже не красная… темная… Натекло. По штанам в сапоги… Тора впрыгивает в карету. Она бело-черная — снег снова идёт. Я был уверен, что умру на Юге.  — Всё, — смотрит на Императора. Я что-то вдыхаю, выдыхать не выходит. Смотрит на меня. — Харон! Нет, нет, нет… — Хватается за меч, потом за моё лицо, пытаюсь дернуться, но так больно. — Как так-то, Харон, чтоб тебя! Визжит. Почти. Визжит.  — Вытяни. — Хочу стонать. Но воздуха и так не хватает. — Терпи, сейчас! — Мечется, не сходя с места, потом кидается в сторону Императора, что-то отрывает — треск ткани, пурпурный, кусок пурпурного, не понимаю зачем впихивает его мне в руку, пальцы почти не сжимаются. — Я дёрну, ты сразу прижимаешь, ясно? Ты слышишь?  — Вытяни. Уходи. — Кусок выпадает. Я сам выпадаю — очень много черноты в углах глаз. — Обойдешься. Внутри. Прямо по костям. Меч. Очень много волос. И на ране волосы. Сильнее течёт. Я слышу, как течёт. Я же стер волосы. Стер все. Провожу рукой. Не получается. Не могу поднять руку. Она тянет меня. Взваливает. У меня горит. Там. Почему-то ещё давит прямо на рану. Почему так долго. Почему я не умираю. Почему так холодно. Снег. Идёт. Опять. Он кончался? Уже легче. Уже почти совсем… я вижу. — Там. Показываю. Пальцы дрожат. Пальцы белые. — Там, там, все там, молчи, — тащит, все вокруг становится красным. — Посмотри. Там. Тора оборачивается, чёрные волосы облепляют моё лицо, но даже сквозь них я вижу. Я вижу. Чёрная фигура является. Чёрная фигура заслоняет собой горизонт, она вырезана из куска полночного неба. Я вижу. — Там ничего нет! — Чёрный бог. Ближе. Ну. Давай. Я хочу. — Чтоб тебя, там нет никого, там снег! Я вижу. Лицо. Лицо. У него лицо отца. Все одно. — Заткнись, Харон! Просто заткнись! Трещотка. Щётка. Щётка. Щётка. Тр-р-р-р…

***

Ресницы слиплись то ли от гноя, то ли от крови. Боли нет. Ощупываю себя — дыра в плаще, в кожаном камзоле, раны нет, только кровь, потемневшая, смерзшаяся. Провожу и провожу пальцами по синюшной коже, пытаюсь нащупать хотя бы шрам. Она сидит перед огнем. Маленький чадящий костерок. Ноги поджаты, подбородок упирается в колени. Над головой, слева, справа камень, едва освещается, как будто упрятаны в гроб. Смотрю в тёмный провал выхода — заваливает снегом. Пещера. Холод накатывает волнами, меня знобит, стараюсь перестать чувствовать и это. — Я… — Откашливаюсь какими-то коричневыми ошметками. — Почему не умер? — Не успел, — каркает и продолжает пялиться в огонь. Волосы в отсветах. Слишком бледная среди рыжего. У меня за грудиной жмет — плохое предчувствие. — Где мы? — Где-то. Почему не смотрит на меня?.. Поднимаю руку, ожидаю боль, но её нет. Такого просто не может быть. Такого даже с лекарской травой быть не может. — Нам надо назад. Тебе надо было сразу начать нас тащить. — Ну, попробуй, протащи. Щелкаю пальцами. Ничего. Еще раз. Снова ничего. Внутри так сыро и тихо, как никогда не было. Стучит сердце, воздух проходит в легкие, шумит кровь в голове и ничего. И ничего. Искра почти погасла. Всасываю воздух через зубы. Шарю по груди, как нащупать ее хочу. Магию. Но её нет. — Куда все пропало? Меня вычерпало? Это просто невозможно, я не мог так истощиться. Вслушиваюсь в себя. Магия уснула, с трудом чувствую движение, как у реки подо льдом. — Ты перестарался, Харон Каров, когда стирал следы. — Наблюдает за мной с улыбочкой. Огонь в глазах не отражается. Чернота. И лёд. Во мне. — Теперь тут ничего нет. Ни для тебя, ни для меня. — Такого не может быть. — Снова провожу рукой по коже. Чертова дыра, в неё тянет холодом. — Как ты меня тогда вылечила? Пожимает плечами. У меня сердце колотится, как с привязи срывается. И накатывает. И накатывает. Изнутри. Что накатывает?! Там мёртвый Император. Там мертвые все. Мы застряли. — Что ты сделала? — Отвяжись. — Что ты со мной сделала?! Подскакиваю к ней. Всего трясет. Снова нечем дышать. Мне надо знать. Мне просто надо знать. Хватаю её за предплечье, хочу заставить встать, не знаю зачем, хочу, чтобы она стала вровень, не сидела зажавшейся в угол сутулой собакой. Я хватаю, и она кривится. И я понимаю. Просто смотрю на неё. Смотрю. Задираю рукав её куртки, не сопротивляется. Оба смотрим на предплечье. Глубокий вертикальный порез ещё кровоточит. Красная кровь. В книгах писали, что чёрная. — Ты… Это… Просто… — Трясу головой. Хочется бежать, еле на месте стою, давит в груди. — Что? — А что мне было делать?! — Вырывает руку, рывком опускает рукав, треск ткани. Именно он возвращает в сейчас. Мне хочется орать. И я больше не понимаю, почему должен молчать. — Что тебе было делать?! Дать мне сдохнуть! Я теперь кто вообще?! Как это все называется?! — Тот же, кто и был! — А ты уверена?! Заклятья на крови, они так просто проходят, заклятья на крови, ты знаешь, что со мной теперь будет?! — Что с тобой будет, припадочный?! Ничего с тобой не будет! — А я вот не уверен! — А так тебе просто колом в горло, что именно я тебя вылечила! Ах, какой-то демон спасает Первого мага, ах, как это неприятно! Пошёл ты, Харон Каров, знаешь куда?! Больно надо! Она не понимает. Я отступаю. Я делаю шаг, второй, орать больше не хочется. Дёргается голова, резко вправо, как пощёчину дали. Не она. Она просто смотрит, сузив глаза. Теперь и она, да. Контролирует. Детям показывают. На площадях. Кукольный театр. Там марионетки. И они дерутся. И разговаривают. И даже обнимаются. Нити идут вверх, к рукам ловкого мастера. Они не хотят, чтобы я думал. Они не хотят, чтобы я умирал. Они хотят, чтобы я дергался вслед за нитками. Присяга. Кровь. Что дальше? Какую нитку они привяжут. Какой контроль. Я убил для них Императора. Я сделал, что они приказали. Теперь во мне демонская кровь. Она ничего со мной не сделает, Тора права. Она уже все сделала. Она оставила меня живым. Упираюсь спиной в стену пещеры. И даже магии теперь нет. Я умру от холода здесь. Вместе с ней. Это так бессмысленно. Так мне умирать или нет? Я хочу, но не с ней. Я хочу, когда я хочу! Когда я готов. Какой я лживый. Мне ведь не нравился Одий, мне не нравился Одий своим лизоблюдством, потому что я сам лизоблюд. Там. Внутри. Там внутри. Лизоблюдство и магия. Почему-то я сижу на ледяном камне. Я не помню, как садился. Нет, я не хочу умирать с ней. Я не для этого переломал ей пальцы, чтобы вот так все просто закончилось, потому что она вдруг решила, что тоже может мной управлять. Ну уж нет. Обхватываю голову руками. Так холодно, а волосы мокрые, противно мокрые, я закрываю глаза, я рыщу внутри. Стучит никому не нужное сердце. Мне не нужное сердце. Мне нужна только искра. Все из-за неё и все ради неё. Вот чем я полон. Я полон яростью. Она уже через край. Внутри. Меня. Уроборос. Уроборос ярости. Он извивается, извивается, и в зазорах тоже самое нигде и ничто, где нет ни жизни, ни смерти. Но там есть… там есть… Я вглядываюсь. Маленькая и грязная магия, такая, какой она бывает до того, как попадёт в сознание. Жалкая магия, такая же жалкая, как и я. Но мне и этой достаточно. Я хватаю за руку свою самую главную, самую яркую Ярость за руку, и в тот момент, когда рождается зазор внутри меня, между моих костей, моих мышцев и моей крови, я шагаю вперед, и мы перемещаемся.

***

Ни вопросов, ни намеков, ни предположений. Тишина. Иногда только редкие взгляды жгут спину немым вопросом — как ты, клейменый Присягой, смог убить Императора. Жаль, что никто не спрашивает, я бы, возможно, даже ответил: иногда молчать невыносимо. Но сегодня, сейчас молчат все, и я среди них в первом ряду. Сожжение Императора. Его отца никто не сжигал, духу не хватило — он лежит в катакомбах, выращенных замком. Но муж Императрицы — особенный, должен быть развеян. Что же он делал с ней? Зачем взял в жены? Чтобы было кого обыграть? Ну, что ж, не вышло. Шакал ничего не говорит в память о муже, не плачет у костра. Она поджигает вереск и смотрит в толпу. Она улыбается. Обед готов. Падаль подана.

***

Не выдерживаю первым: меня хватает на два дня после того после новой Присяги — вся грудь уже выжжена, целых три льва, как мне повезло: увидеть становление, расцвет и, видимо, начало заката. Не выдерживаю я, но подзывает меня именно она когтистым пальцем после Совета. Говорит раньше, чем успеваю спросить: — Мне надо, чтобы ты кое что сделал. Тебе принесут сегодня. Сам поймёшь. Это приказ. Скалится. Клыков нет. Обычные человеческие зубы. Не с кем больше бороться.

***

Конечно, Шакал никогда и не собирается от нее избавляться. Нет… Ей нужен кто-то рядом, кто сможет убить меня. Потом. Особенно после перемещения, после того, как стал независим от магии вокруг. Поэтому и подобрала для Торы кое-что похуже смерти. На ладони лежит озерная плашка, сжирает кожу кислотой. Скидываю ее обратно в глиняную миску с водой. Всплеска нет. Не могу даже представить, где Шакал ее достала. Клан, который их создавал, выкосила сурра столетия назад. Плашку надо вживить: сожрёт большую часть сил Торы, будет еле дотягивать до нашего Второго круга. Прозябание. Это ведь так называется. Смотрю в окно. Там больше нет солнца, осальдской розы, там ничего больше нет. Прозябание. Никогда больше не будет вровень. Кого наказывает Шакал, Харон? Угадай. Закрываю глаза. Не на что тут больше смотреть.

***

Штормит. Сейчас стошнит. Отпиваю еще из бутылки. Нет, не стошнит. Дерьмовое южное вино. Как они его вообще пьют? Все эти деб… Врезаюсь в стену. Корни-переходы. Так изгибаются странно. Дико. Мне вроде как нельзя пить. Маги вроде себя потом не контролируют. Кто так сказал?! Хмырек из книжульки, я столько их прочитал, а так ничего и не узнал. Что б их всех. Свиньи. Прямо как я. У меня две бутылки. Полторы. Достаточно. Опять тупик. Все-таки выхожу к двери. Хочу постучать, но дверь вся исполосована, не хочу трогать то, что рвали когти Шакал. Чтоб она сд… жила и здравствовала! Жила и здравствовала! — Тук-тук! — очень громко выходит. Замок даже отвечает: «Порой зрачков завеса распахнётся, в них промелькнёт подобие следа». Ну и ладно. Ну и иди ты. Пророк. Открывает дверь. У неё лицо бледно-зеленое. Как рада меня видеть. — Чего, выпьем? — Протискиваюсь мимо, задеваю плечом. Хоть бы сдвинулась. — Тебе же нельзя, — говорит в спину, пока ставлю бутылку на шаткий стол. Тут все так же убого. Плошка с кровью стоит на столе. Отмыта. Так и ест из нее?.. Не из брезгливых. Я бы не смог. — На это я Присяги не давал. — Ну хоть бы кружку принес, — встаёт рядом, берет бутылку. Нюхает горлышко. Нос забавно морщится. Только глаза нечеловеческие мешают. Чему?.. У меня же тоже нечеловеческие. У отца такие же были. А у матери обычные. О чем я вообще? — Ты ж руками жрёшь, какие ещё кружки. — Потому что ложку никто не принес. — Ох, простите, Ваше Величество, я так виноват, — хочу поклониться, но тут слишком мало места, слишком близко стоит. — Слушай, да ты прям весельчак. Кто бы мог подумать. — Мне как угодно, но только не весело, но это неважно. — Всего то стоило вылакать… сколько ты вылакал? — Полторы. — Ну немного, — все же отпивает, сразу вытирает рот тыльной стороной ладони. — Какая ж кислятина. — Да оно все такое. — Мне тошно, не от вина, но это неважно. — С тобой Шакал говорила, про плашку? — Да. И все. Да. Да и смотрит. Куда смотрит. Наверное, на меня. Чтобы глаз видел, нужен зрачок, а у неё все зрачок. Как понять?.. Как все это работает. Как я работаю. У меня так много всего в голове. Там даже жалость есть, обычно я не понимаю, что там, а тут, гляди, всего полторы бутылки и внутри головы начали вычленяться… вычленяться… области. Вот смотрите: тут горе, тут я обескуражен… А тут… что-то противоположное, что я чувствовать совершенно не готов. Поэтому нельзя пить, да? Магам. Или это только мне пить нельзя? Только мне. Оборачиваюсь на неё. Давай. Поднимаю руку. Убираю пряди волос — по-металлически тяжелых волос — за ухо, провожу пальцами по скуле, взглядом — по бровями, носу, губам. Она не моргает, она пялится в меня, если бы отшатнулась, все бы кончилось, мне стало бы, может, даже хорошо, хотя я и не помню, что такое «хорошо», хорошо — это когда ты… когда… Впечатываю ее в стену, стукается затылком — глухое «ух» — и держу за плечи, сжимаю так, что ей должно быть больно, очень, только сжимаю не для неё, а для себя, чтобы руки не опустились ниже. А её руки гладят мои, начинает у локтя и все выше, выше, вверх-вниз тяжёлыми пальцами, тоже как будто металлическими, и мне хочется выть. — Ты понимаешь, во что ты превратишься, ты понимаешь?! Ты будешь просто… Просто… — Зато я не вернусь, ещё немного не вернусь, поверь, Харон, лучше так. — А я, я не смогу вызвать тебя? — кладу голову на ее плечо, на свою руку, шепчу на ухо. Знаю, что на ухо шепчут другое, но приходится шептать свой бред. Я закрываю на секунду глаза и слышу, как стучит чужое сердце. Так быстро стучит, что удары сливаются в прямую линию. — Это так не работает, — теперь гладит меня по спине, и я тоже хочу гладить её, поэтому сжимаю плечи ещё сильнее. — Мне жаль, Харон, ты самый странный маг из всех, что я встречала. — Всё бестолку. Всё. Я все же разжимаю пальцы. Отталкиваю себя от стены, от неё, от всего. Кожа спины горит, предплечья горят, я больше не могу на неё смотреть. — Прощай, Харон Каров. — Прощай. — Молчу. Время течёт. Уроборос скалится. — Тора. Она чуть улыбается. И отводит глаза.