Доброе утро

      Лучи раннего солнца проскальзывали сквозь прозрачные занавески, освещая всю комнату.        Они медленно ползут со стенки на стенку, на зеркальный шкаф, на аккуратные деревянные тумбы, на аккуратно сложенную одежду, а только затем перескакивают на помятую постель, где мирно сопят двое мужчин.

      «Сколько бы ты не кричал, я буду слушать только твой шёпот, Гьяччо.»

      «Сколько бы ты не обещал забыть меня, ты всё равно ждёшь меня, Ризотто Неро.»       Луч перескакивает с помятой подушки на лицо одного из них. Он щурится, хмурит брови, мычит что-то невнятное и зарывается носом в голубоволосую макушку, глубоко вдыхая тяжёлый аромат сигарет и какого-то шампуня со смородиной, надеясь хоть немного пробудиться ото сна.             Но ничего не получалось.       Этот запах, каким бы тяжёлым он не был, нагонял дрёму ещё больше, заставлял лениться и забыть о заботах. Время ближе к шести утра, Неро снова подорвался так рано и уже бы собирался, узнавая подробности очередного задания, однако это состояние давило на него и предлагало остаться в кровати. И он не собирался от этого отказываться, вслушиваясь в чужое ровное дыхание, приоткрывая слипшиеся ото сна веки, чтобы посмотреть, точно ли это не сон, в котором он оказался в первых ролях.       Гьяччо действительно здесь. Маленький, аккуратно слаженный и абсолютно спокойный. Его лицо не искажено в какой-то агрессивной гримасе и крике, его толстые очки аккуратно лежали на тумбе у кровати и поблескивали в лучах солнца. Спутанные лазурные волосы, ровное дыхание и чуть ли не ангельское сопение — он здесь, рядом, в объятиях, в его кровати, под ребрами, в его сердце, в раздробленных осколках под названием «душа».       И снова он явился с дождём. Весь промокший, озябший, чуть ли не плачущий, знающий только единственное место, где его знают. Он кричит, кричит невероятно громко, чуть ли не срывая голос, надеясь достучаться до собственного лидера, который стоит на пороге собственного дома, отворив ночному гостю дверь.       «Я ненавижу тебя, Ризотто Неро.»       Зачем он кричал это? Он кричал так отчаянно, так безнадежно, так несмело, но при этом так убедительно, словно боялся худшего исхода, но стремился только к нему. Стремился к тому, чтобы Ризотто захлопнул перед его носом дверь, чтобы тот накричал, чтобы тот сделал хоть что-то в конце концов, но вместо этого получает молчание и взгляд алых глаз. Невероятно тёплый, невероятно заботливый, но при этом абсолютно ненавистный, из-за чего Гьяччо кричит ещё громче, ещё больше, хватается за грудки, хоть и куда ниже мужчины, чтобы прокричать это снова и снова, но уже прямо в лицо.

      «Как бы ты громко не кричал, я буду слушать только твой шёпот, Гьяччо.»

      И чтобы не сдержаться эмоциями. Чтобы слёзы потекли стыдливыми ручьями по его щекам, чтобы он пытался скрыть это, однако дрожащие плечи совсем не несли руки правильно, из-за чего он оставался совсем-совсем беспомощным. За спиной лишь ливень, а впереди родимый тёплый лидер, который всё ещё молчал, ожидая внятного ответа.       «Возненавидь меня, Ризотто Неро. Откажи мне хоть раз, Ризотто Неро.»       Его восхищение стало влюбленностью. Его порицание стало обожанием. Его сердце навсегда спрятано ото всех, но рядом с лидером, рядом с единственным человеком, который способен его контролировать и слушать, он растекается, показывает истинного себя. Сильного, невероятно сильного, способного выжить с этими чувствами, которые заставляют сердце трепетать в клетке из ребер, которые приятно подсасывают под ложечкой каждый раз, когда он бросает короткий взгляд своих темно-синих глаз сквозь линзы толстых очков на лидера.       «Пожалуйста, Ризотто Неро. Я не могу терпеть эти чувства, Ризотто Неро.»       Но они оба знают результат. Чувства — конфликт, разжигаемое всякий раз между ними пламя. Они не способны сойтись ни в них, ни во мнении, из-за чего очередной уход не казался чем-то обычным. Они не способны быть вместе, как бы не хотели этого, как бы Гьяччо не тянулся за очередным томным поцелуем, как бы Ризотто не прижимал это вечно холодное тело к себе в объятиях с желанием согреть раз и навсегда.       И Ризотто знает, что шепчет Гьяччо. Гьяччо шепчет, чтобы его не слушали, чтобы его пустые крики в никуда не считали за что-то стоящее. Чтобы его, едва перебирающего ноги, наконец-то приняли, наконец-то прекратили путать, чтобы ему дали снова возможность раскрыться и показать себя — невероятно сильного и невероятно простого, ведомого своими огромными чувствами, распирающие грудную клетку. Гьяччо шепчет только то, что боится сказать прямо, что хочет на самом деле, но не может показать этого, ведь такие желания — признак слабости. А он человек сильный.       Из мыслей его вырвало только шевеление рядом с собой. Невероятно сонный Гьяччо поворачивается к нему, пытается разлепить глаза и он зевает, уже думая вставать, но был остановлен мягким поцелуем в лоб, из-за чего Гьяччо всё также сонно недоумевает. Он тянется к тёплым объятиям, словно сонный котенок, который наконец-то нашёл свой маленький родной уголок, он снова пропадает в этой утренней полудрёме, потеряв желание вставать и стягивать с себя большое тёплое одеяло.

      «Доброе утро, Гьяччо. Пожалуйста, останься со мной подольше. Давай сегодня никуда не пойдём, давай останемся дома. Давай будем любить друг друга. Давай будем друг с другом. Друг у друга.»

      «С тобой я не ощущаю тревоги на сердце, Гьяччо. Пожалуйста, будь со мной рядом, Гьяччо.»