Дух твой навсегда со мной

Когда ты рождаешься, ты едва ли осознаешь, что происходит, кто ты такой и где ты. Ты хочешь тепла — ты ищешь тепло. Ты хочешь есть — ты ползешь есть. Ты хочешь уюта и ласки — ты их просишь. Далее ты живешь в своем детском мире, воздушном и невесомом, в котором все просто и понятно. Родители — это непременно любовь, постоянное внимание, трогательная забота; друзья — поддержка, искристый смех и легкость. Совместные игры, ночные разговоры. Но у некоторых все изначально идет не так, как планировалось.

***

Ему чертовски сильно не нравится собственное имя. Сплюшка. А все из-за того, что он, только появившись на свет, полез под бок к матери и уснул — почти мгновенно, даже не поев, как большинство котят.

***

Сколько Сплюшка себя помнит, его всегда преследовали яркие и загадочные сны. В одних лес, омытый звездным сиянием, шептал про многовековые тайны и богатства, зазывал к себе серебристой песнью ветра, которую так хотелось послушать, а в других тени скалились и шипели, и рычали, и звенели отголосками боли, не успокаиваясь, и все эти крики: отчаяния, злобы, лютой ненависти, — холодом оседали в душе, пугая до невозможного маленького котенка. Порой у него возникало ощущение, что он потеряется в своих сновидениях — тягучих, перетекающих с одного на другое, но все равно различных как по месту действия, так и по происходящему. Единственное, что их объединяло — абсолютное и пугающее отсутствие живых существ. И удивительная реальность того, что там находилось, которая так не вязалась со словами матери. — Все, что происходит во снах, там и остается, Сплюшка. Так она его успокаивала после каждого кошмара, но от ее слов тревога не уменьшалась, а, наоборот, увеличивалась в геометрической прогрессии. Сплюшка все больше беспокоился о том, что ни в какую не может поверить матери, говорящей, что все хорошо и бояться нечего. Она не знала, что в сновидениях его преследовали те, кого бояться следовало. Зато чем чаще ночью Сплюшка просыпался от кошмаров, тем больше подозрительных слухов распространялось среди его соседей по детской. Им это казалось забавным.

***

С какого-то момента мягкие поддразнивания его соседей по палатке переходят черту. Сплюшка пропускает момент, когда все становится окончательно и бесповоротно безнадежно, чтобы повернуть назад. В голове звоном противным, отравляющим виснут слова, повторяемые изо дня в день: — Посмотрите, какой он жалкий. — Сплюшка только и делает, что все портит! — Ему здесь не место. — Он нам не нравится. Над ним смеются, его называют Сплюшкой-мушкой, мышеголовым (и где только слов таких поднабрались?) и просто скучным. Его игнорируют, а слова пропускают между ушей: соседи по палатке заняты исключительно собой. Сплюшка не привык, как другие, врать себе, и пытается принять колючую как ветви шиповника обиду, которая свернулась в груди и, кажется, не собирается покидать его в ближайшую вечность. С ним никто не общается, не зовет играть или вместе перекусить чем-нибудь из кучи с дичью. Это уязвляет. «Может, так и должно быть? Может, это нормально?».

***

Страх сжимает сердце в стальной хватке, как орел — дичь, и душа уходит в пятки. Впереди простирается знакомый лес, знакомые макушки сосен, знакомые бока широких елей, знакомое кружево листьев и иголок под лапами, знакомый привкус хвои в воздухе — территория племени Теней. Даже границы с соседями издали видны! Но все кажется каким-то нереальным, изломанным, неправильным, и ощущение появляется такое, будто спину жжет чей-то пристальный взгляд. Тишина окутывает лес, как лед. Льдом и рассыпается — звенит, хрустит, трещит, когда в звуки ельника вплетается многоголосье мертвых душ. Холодом пробирает знатно — Сплюшка передергивается, делая шаг назад. Это сон — видно сразу, с какой стороны не посмотреть. Только не обычный. «Кошмар», — подсказывает тихий голос внутри. Сплюшка не глупый, он знает, что происходит в страшных историях с героями, которые отправляются на таинственный зов. Они не возвращаются. «Но ведь это сон, не так ли? Во снах невозможно умереть, а те, кто в них обитают, не могут причинить вреда. Ведь правда же?». Сплюшка вздрагивает, когда скрип веток разрушает мертвенное безмолвие леса. Тот, бездвижный и непроницаемый, окутанный вязкой липкой тьмой, лезущей из каждого укромного угла, напоминает местами Беззвездный Край, о котором так любят судачить старейшины. Сердце вдобавок гремит в груди настолько оглушительно, что невольно кажется, будто это земля дрожит под лапами, дрожит сам воздух, густой и наэлектрилизованный. Всюду — темнота, вязкая и всепоглощающая, и кажется, ей нет конца. Сплюшка неуверенно, робко делает осторожный шаг вперед, будто плывет в прострации — в тягучем и медленном ничто, в котором мысли смазываются, а тело действует на автомате. Колючий ветер острой проволокой касается боков, невесомым порывом проводит по подбородку, щекоча серую шерсть, и ускользает в пустоту так же быстро, как появился. Он идет дальше, оставляя позади себя казалось бы безопасное место — залитый солнцем холм. Любопытство — детское, а оттого еще более сильное — гонит вперед, невзирая на разумное опасение перед лесом, пронизанным переплетением тропинок, как паутиной. Сплюшка думает, как бы тут не запутаться, неосознанно отмечая, что с каждым шагом становится как-то темнее. Небо, вытлевшее до матового черного, прячется в ветвях, а деревья тихо перешептываются между собой. Они все как один похожи на обглоданную кость, кривые, странные. Малейший шорох разрушает тишину вдребезги, а, учитывая, что Сплюшка совершенно не умеет ходить бесшумно, становится очевидно: здесь никого нет. Только он и лес без начала и конца. В голове затравленно бьются и носятся сотни мыслей, а голова гудит. Только бы проснуться. Пока не стало слишком поздно. Сплюшке кажется, что его сердцебиение звучит на всю округу, и еще чуть-чуть, совсем немного, и все ночные твари сбегутся на шум. Сон настолько реальный, цвета настолько яркие, запахи настолько концентрированные, что сомнения возникают тихим шепотом подсознания на затворках разума. А вдруг все по-настоящему? А вдруг я не проснусь? Напряженно вглядываясь в сплетение теней, Сплюшка ищет сам не знает что. Подтверждение своих догадок? А нужно ли вообще оно ему? Смотрит в темноту, а та, кажется, густеть начинает — обволакивает туманом землю, змеится тягучим мраком около деревьев. Шерсть поднимается на загривке. Лес дышит, тянется навстречу шуршащей хвоей, колючими ветвями, острыми кустарниками, шипастыми растениями; весь мир вдруг сужается до размеров небольшой полянки, на которой находится Сплюшка. И тьма становится еще чернее. «Что происходит?» Дыхание перехватывает, дрожат от страха лапы, дрожит в беспорядке сердце, дрожит сам Сплюшка — и смотрит, смотрит в эту непроглядную тьму. А потом та начинает смотреть в ответ. Из тени вдруг выступает существо, лишь отдаленно похожее на кота. Оно двигается так плавно, так удивительно бесшумно, смотрит цепко, неотрывно, за живое, с первой секунды прожигая взглядом насквозь — будто бы не видит, но чувствует, что скрыто за взглядом напротив, какие оглушающие чувства жгутся в грудной клетке Сплюшки. Оно скалится-ухмыляется жадно, маниакально, и, взглянув на его костяную маску на морде — единственное светлое пятно в этом океане мрака — Сплюшка чувствует себя так, словно задыхается. Глаза у существа — настоящий ад, с морем лавы и кипящей магмой, обжигающим до боли жаром. Янтарные.

***

Сплюшка вскакивает средь бела дня, дышит часто и прерывисто. Ему все еще кажется, что он находится в том кошмаре — лапы, ватные и совершенно никакие, гудят, и грудь тяжело и быстро вздымается. Легкие жжет, а перед глазами — все та же выбеленная маска, провалами темнеющая вокруг глаз, и воздух, кажется, переполненный солнечным искрящимся светом, весь горит. «Что это было?»