Дух твой навсегда со мной

Небо над головой — чернично-черное, разбавленное белесой вязью звезд, и лес вдали покачивается едва заметно, дышит, насыщаясь ночными шорохами и шелестом ветра. Луны, сдобренные течением времени, пролетают незаметно, и все несчастья утекают из воспоминаний, вытесняются всем хорошим, что произошло за жизнь. Сновидец уже перебрался в палатку старейшин, его мышцы ослабли, а лапы больше не способны угнаться даже за мышкой. Но он не огорчен, вовсе нет. В конце концов, то, что взгляд уже не способен различить в мельчайших деталях местность и слух будто бы ватой забит, не так уж и важно. Если жизнь прожить не зря, то это несущественно, не так ли? Старость настигает каждого, ведь так? И от смерти не сбежать, сколько стараний не приложить. Страшно уходить только тогда, когда ничего не сделал. Страшно покидать родное место только тогда, когда не привязан к нему. А Сновидцу не страшно. С каждым днем, как бы его не убеждал Хамелеон, он чуял, что время на исходе. Как бы тот не рычал, не плевался ядом, скрывая переживание в глубине глаз, он не мог не признавать очевидного. Наверное, поэтому так и беспокоился, изнывал от тревоги. Сновидец понимает его чувства — и разделяет. Сам ведь осознает, что после смерти их пути навсегда разойдутся. Этого не избежать. И сейчас, когда дышать становится все тяжелее, когда слабость не покидает тело, когда держать глаза открытыми приходится одной силой воли, в окружении родных и друзей Сновидец все равно смотрит невидяще вдаль — на Хамелеона, впитывая в себя его образ, призрачные углы и блеклое сияние. В последний раз. Не будет больше никаких разговоров, не будет общих сновидений. Не будет ничего. Только солнечные угодья Звездного племени. — Прощай, — еле долетает до слуха слова Хамелеона, пропитанные отчаянием. Сновидец улыбается в самый последний раз. Он не прощается.

***

Он закрывает глаза, а когда открывает — на душе до невозможного легко. По-воздушному легко. Невесомо, будто жизнь, как балласт, была сброшена, и фантомные крылья наконец вырвались на свободу. Следующее, что он замечает — о Звезды, как тут светло. Ослепляющее солнце жжет степи, путается всполохами в искрящейся листве, бликами отражается на глянцевой траве — и этого слишком, слишком много. Глаза слезятся, а Сновидец все никак не может привыкнуть к этой холодной звездной красоте. Почему ему рассказывали о том, как на небесах все хорошо, но не упомянули о том, как там чертовски бездушно? Сожаление царапается в груди. «Я умер ради этого?», — хочется спросить ему. Очевидно неживой покой и умиротворение весьма напрягают, ровно как и белая вата облаков и хрустальная паутина звезд. Только спустя несколько мучительно долгих минут, привыкнув к обстановке вокруг, Сновидец замечает перед собой темный силуэт, изрезанный осколками звезд, потерянных в угольной шерсти. Сновидец смотрит внимательно, цепко, не сразу замечая характерный блеск стали в серых глазах и — о! — кривой шрам под шеей. Сердце запинается, немеет в груди, и вместо тепла по телу разбегаются холодок, захватывая тело в ошеломленное бездвижие. Неужели это правда он? «Беззвездный?» — хочет спросить разум. «Отец?» — желает позвать сердце. Когда он умер, Сновидец еще даже не родился. Сновидец помнит, с какой ненавистью о нем отзывался Хамелеон, а слова этого кота — правдивого, искреннего — не вызывали в нем ни капли сомнений. Он никогда не раздумывал над тем, а мог ли сам Беззвездный назвать его тем самым сыном, который заслужил гордость семьи? Возможно, сейчас отличное время это узнать? Сновидец делает неуверенный шаг, чувствуя себя распавшимся на сотню осколков, несобранным и ничего непонимающим, как новорожденный котенок. Только вот рядом нет Хамелеона, который был бы готов собрать его заново по кусочкам. Сновидец сжимает зубы, поднимает подбородок, спокойно и непроницаемо встречая колюще-режущий взгляд отца — но внутри все колотится, и трепещет, и неужели это правда он? Вот только Беззвездный решает нарушить затянувшееся молчание первым. Его рокот, кажется, эхом прокатывается по нежным зеленым долинам, растворяясь в серебряной песне ветра. — Наконец мы встретились. Однако хотелось бы увидеться при других обстоятельствах, сын мой, — его губы трогает слабая улыбка, и от этого Сновидца ударяет мурашками по позвоночнику, потому что, серьезно, Беззвездный, самый мрачный кот на планете, сейчас улыбается? Ему? — Здравствуй. — Ты заслужил свое место в рядах Звездных предков. Пойдем же. Сновидец делает шаг вперед, но Беззвездный отходит, взмахивая хвостом и указывая на полосу тумана вдалеке. — Переберемся через нее и будем дома. Ты заслужил это. — А если я не хочу, — пробует Сновидец, — этого? Если мне не нужен посмертный покой и полные дичи угодья? Только теперь Беззвездный начинает напоминать такого, каким его описывал Хамелеон: сурового кота с холодным уничижительным взглядом и мрачным выражением морды. — Куда же ты тогда хочешь? — в словах явственно звучит вызов. Беззвездный определенно не готов к тому, что его сын желает обменять вечную жизнь со своим отцом на... На что? Сновидец качает головой и поднимает взгляд от собственных лап. Он увидел своего родителя и только теперь осознал, что тот оказался самым обычным котом, тонущим в звездах. И ничего святого в нем не было. Сновидец вдруг чувствует едва заметную дрожь, — это идея всколыхнула разум, как камень — безбрежный океан. — Туда же, куда попадают все одиночки, не завершившие свои дела при жизни, — отвечает просто он. Взгляд Беззвездного темнеет. — Хорошо, — кивает тот, — надеюсь, ты уверен? — Да, — «конечно же». — Что же, тогда... — вздыхает отец, — прощай, сын. Секунда — и земля уходит из-под лап, облака расступаются в стороны, утягивая вниз. Сновидец резко втягивает в грудь воздух и жмурит глаза перед тем, как его окутывает темнота.

***

Сновидец вскакивает на лапы и судорожно оглядывается по сторонам. Дышится тяжело — такое чувство возникает, будто еще секунда, и сердце выскочит из груди. А потом приходит осознание: должно быть, все получилось. Сновидец осматривает себя и да, действительно, ему удалось это сделать, его отправили вниз, на землю. Это подтверждает растрепанная блеклая шерсть, просвечиваемая сквозь траву. «Но где тогда Хамелеон?». И, будто бы по щелчку пальцев, вдалеке появляется знакомый до последней шерстинки кот. Внутри бьется оглушающее счастье, как морской прибой. Сновидец вдруг думает, что Хамелеон напоминает чем-то неуловимо тигра. Есть в нем что-то тягуче-завораживающее — может, эти удивительные глаза? Тонкие смоляные зрачки мазками темными выделяются в пронзительной желтизне радужки, и на их дне — неугасший еще рассвет, расплавленное золото. А Хамелеон, кажется, замечает его. Взгляд светлеет, наполняется неверием — ведь как так, правда же? Это невозможно! — наверняка думает бродяга, сокращая расстояние несколькими прыжками. — Сновидец? — Угадал, — он ухмыляется не в своей манере и чувствует только, как грохочет в клетке ребер сердце. — Как?... Зачем? — допытывается Хамелеон, — ты ведь мог встретиться со своей семьей. Что ты натворил, мышеголовый? И эти слова, наверное, должны разозлить Сновидца. Он ведь не для того своей посмертной жизнью пожертвовал, чтобы выслушивать сейчас упреки в собственную сторону? Должны были, но не разозлили. — Я теперь навсегда с тобой, — признается Сновидец, — а ты — со мной. И ты правда думал, что я останусь среди звезд? Ответь честно. Хамелеон замолкает, вид имея растерянный. — Я тебя ждал всю жизнь, ты же знаешь, — тихо говорит он, переплетая их хвосты. Призрачные. Закат находит укрытие в его глазах, разливается по радужке вечерним красноликим небом, искрит золотом и огнем. — И теперь, наверное, просто не могу в это поверить. — Для этого у тебя будет целая вечность, — беспечно отвечает Сновидец. Вечность. Кого угодно это бы напугало, вот только... — Но вечность вместе с тобой, не так ли? ... Они не кто угодно, и они не боятся. День догорает в кровавых искрах. «Потому что дух твой навсегда со мной».