Дух твой навсегда со мной

Деревья вдруг начинают мелко дрожать. Их ветви беспорядочно сталкиваются, трясут листвой, и ветер диким зверем завывает где-то в глубине. Вопит истошно, рычит обезумевше, свистяще. Эта свистопляска гула, грохота, шума, треска, а также чего-то, напоминающего крики и стоны, смешивается в бешеную круговерть звуков. Весь лес, охваченный странным безумием, беснуется. Стылым воздухом тянет с севера, и страх — липкий, обволакивающий — распускается льдом в жилах. Пахнет озоном и внезапно — холодом, от которого шерсть против воли поднимается на загривке. Сновидец чует: грядет что-то темное, опасное, что-то, от чего первобытный ужас захватывает его целиком. Василек даже отступает назад, ошеломленная, и смотрит с шоком на темноту леса племени Теней, которая, кажется, стала еще гуще и непрогляднее. — Что за?... — недоумевает Разлом, оставаясь за спиной своей подруги и не делая никаких попыток к тому, чтобы встать на всякий случай спереди нее. Укрыть от опасности. Сновидец втягивает носом воздух отрывисто, восстанавливая дыхание, и поднимается с земли на нетвердых лапах. Когда он смотрит в эту вязкую мглу, охватившую невесомой вязью лес, почему-то возникает ощущение дежавю. У Василек голубые глаза — чистые, расширенные, в них нашло бы прибежище небо — сейчас блестят страхом. У Разлома клыки обнажены в злобном оскале, тело напряжено, готово к одному стремительному удару, и кончик черного хвоста нервно бьется о землю. В самом деле, это неудивительно — встать перед лицом более крупного хищника всегда страшно. Но страшнее Сновидцу становится от другого. Этот ужас, свернувшийся клубком ядовитых змей в желудке, ему знаком. Все вокруг резко приобретает очертания сна — самого первого, в котором ему явился Хамелеон. Такой же пугающий лес, такой же пронизывающий до последней шерстинки холод в разгар сезона Зеленых Деревьев. Такие же янтарные глаза, сияющие неистовым костром в самом сердце мрака. Раздается удар, за ним — болезненное рычание Разлома. Сновидец чуть не подпрыгивает. В следующее мгновение он видит, как на груди бродяги алеют глубокие полосы, оставленные чьими-то когтями. Сновидец даже догадывается, чьими именно. В глазах Василек, обращенных на ранение своего друга, отражается страх. — Что происходит? — ее голос предательски ломается. Пронзительный свист ветра вторит ей. А Сновидец и сам поражен до невозможного. Но теперь... У него есть шанс? Сновидец расправляет плечи, надеясь выглядеть внушительнее, но похоже, что это уже не нужно — бродяги и так уже довольно сильно напуганы происходящим. Остается только дать объяснение: — Вы его разозлили, — как бы между подмечает он, и в его сторону уже поворачиваются с немым вопросом. — Кого? — спрашивает Василек так, будто от этого зависит ее жизнь. А может действительно зависит. Хамелеон, судя по всему, очень, очень зол. — Лес, — в этой буре только Сновидец сохраняет спокойствие, — этот лес, в котором мы живем, является нашим защитником. Он не позволит убить ни одного кланового кота. Завывания ветра вокруг них становятся в несколько раз сильнее. И громче. — Что за чушь ты несешь?! — пытаясь его перекричать, восклицает Разлом. Василек вдруг переполошилась, взглянув на Сновидца и отыскав кого-то за его спиной. — Разлом, н-нет, — прерывается кошка, делая шаг назад. Она раскрывает и закрывает рот, не в силах вытолкнуть хоть слово из глотки. Дыхание обжигает ухо, и тихим шепотом в лихорадку леса вплетается леденящий душу голос: — Ты в порядке? Сновидец едва заметно качает головой. — Уходите, пока можете, — только и говорит он. Однако он совершенно не ожидает протеста. Сзади Хамелеон издает протяжный вой, и, наконец обернувшись через плечо, Сновидец видит, во что превратился его друг. Из-за этого сердце сбивается ритма. Чем ближе к призраку, тем холоднее становится, и температура понижается, и клубы пара вырывается изо рта. Сновидец видит огромную тень, клубящуюся мраком, едва уловимыми деталями и очертаниями напоминающую кота. Как и описывал Белый Волк. С белоснежной мордой, которая в темноте кажется костяной маской. Его кривой оскал — звериный, хищнический, — обнажает бритвенно-острые зубы. И если у кого-то в глазах — восход солнца, пылающая заря, то у Хамелеона — самая темная ночь. — Я убью их. Сновидцу вдруг становится по-настоящему, до чертиков страшно. Хамелеон прижимается к нему сзади, напряженный и очень, очень разозленный. Он поворачивает голову набок, но даже белоснежная маска не может скрыть его ярости — ледяной, как морской шторм, выбивающий дыхание из груди, и неукротимой, как его волны, набрасывающиеся на берег раз за разом. Сновидец не видит, а чувствует, как губы его разламывает оскал. Дикий и звериный. Обезумевший. Что в таком состоянии способен натворить Хамелеон? Разлом, переглянувшись с Василек, бросается обратно к границе. И вот, когда время останавливает свой ход, Сновидец, будто прикованный к месту, стоит и смотрит, как за ними следом кидается смазанной тенью Хамелеон. В таком виде он даже на кота не смахивает — только на какую-то ночную тварь, выползшую на охоту с последними лучами солнца. В голове резко простреливает осознанием. Он ведь действительно их убьет. Сновидец понятия не имеет как, но убьет. И это надо предотвратить как можно скорее. Он бросается ему вдогонку. Сразу замечает, что до границы бродяги не успеют добежать — их догонит и прикончит Хамелеон. Если только... Безумная идея посещает голову. Наверное, вставать на пути цунами не слишком разумная мысль? Во всяком случае, другими Сновидец похвастаться не может. Это лучшее, что можно сделать на данный момент. Таким образом, Сновидец преграждает путь другу, вынуждая его остановиться. И это будто в пасть акуле смотреть или стоять перед голодным львом — так же опасно и непредсказуемо. Или пытаться остановить лавину, укротить шторм — так же бесполезно. Хамелеон вообще по природе своей непредсказуемый, действует хаотично и изумляет тем самым раз за разом. Предсказывать то, что он сделает в следующий момент — все равно, что пытаться угадать направление ветра. Он же не нападет, не так ли? Они же друзья, ведь так? Сновидец все равно не может удержать дрожи, пробежавшей по лапам. — Хамелеон, успокойся, — Василек и Разлом, он надеется, уже скрылись из виду. Теперь им предстоял личный разговор. Наедине. — Все хорошо. Если Сновидец и был в чем-то плох, так это в утешениях. Какой же он беспомощный сейчас. — Ты спас меня. Спасибо. Но в убийстве бродяг нет никакой необходимости. Хамелеон щелкает зубами: — А если бы я не успел? Ты хоть понимаешь, что чуть не умер? «Но не умер же», — хочет сказать Сновидец. Но не скажет. Не сейчас уж точно, не в этой обстановке. — Они уже и так осознали, что будет за нарушение границ. В их смерти нет смысла, — он пытается заговорить друга, и, судя по всему, это получается. Тот все меньше походит на существо, вылезшее из самого темного уголка Беззвездного Края. — И, знаешь, мне не помешала бы помощь целителя, — продолжает Сновидец и указывает на алеющие полосы на груди, — царапины, конечно, уже покрылись коркой, но, скажу честно, я не хочу заработать заражение крови. Хамелеон медленно успокаивается, приходит в себя после произошедшего — Сновидец видит это по угасшему пожару в глазах. — Ты не понимаешь, каково было мне. В голосе Хамелеона сквозит ничем не прикрытая горечь, и Сновидец чуть не спотыкается. Приходит осознание, резкое как гром, до чего он довел своего друга. А Хамелеон тем временем продолжает, и во взгляде его застывает кровоточащая пустота, глухая бездна: — Над тобой склонилась эта серая кошка, приставив когти к твоему горлу, а рядом — ее дружок. В таком же положении убили и меня. Я до сих пор помню, как Беззвездный, бывший куда крупнее и сильнее, прижал меня к земле и— — ... Ты никогда об этом не рассказывал. Хамелеон отвечает лаконично: — Было незачем. Сновидец видит — и чувствует, что Хамелеон желает еще что-то сказать. — Это было ужасное ощущение дежавю — видеть, как потомка Беззвездного, который когда-то также лишил жизни меня, бродягу, желает убить другая бродяга. Учитывая, что этот потомок — мой лучший друг. Вдруг мурашки рассыпаются по коже. Хамелеон, в самом деле, чертовски редко признавал, что они — друзья, и слышать это сейчас... Сновидец чувствует, будто раскалывается на кусочки. — Ты тоже мой лучший друг, — с едва уловимой тоской отвечает он, перехватывая взгляд Хамелеона. «Всего лишь друг». — Я тебя напугал? Он останавливается как вкопанный. Первое мгновение думает солгать, но вскоре передумывает: — Немного, — признает Сновидец, — но ты такое эффектное появление устроил! Все призраки так могут? — Практически. И только во время сильных эмоций, обуревающих призрака. В большинстве случаев это гнев, страх, реже — ненависть. — А в твоем случае были какие эмоции? — спрашивает Сновидец, не подумав. Да и хочет ли он на самом деле услышать ответ? Сказанное ведь, если вырвалось, назад не вернуть. Резкий вздох. — Все. Говорит мрачно Хамелеон и устремляется вперед, по-видимому не желая дальнейших расспросов. Сновидец хмуро плетется за ним, чувствуя себя не так, будто побывал на волоске от смерти, а словно оруженосец, который в чем-то провинился перед наставником. В любом случае, опасность миновала, а предостережение блуждающих огоньков сбылось — а значит это, что все хорошо. В это так сильно хочется верить Сновидцу. На горизонте тем временем тлеет солнце. Потому что даже самые темные ночи обычно заканчиваются с рассветом.

***

Настоящие проблемы возникают, когда Хамелеон пропадает на неделю. Ни с того ни с сего. На. Целую. Неделю. Разумом Сновидец понимает, что с другом ничего не случилось — он же призрак, ведь так? Призраки не устают, призраки не болеют, призраки не умирают. Сердце, увы, понимать этого не желает отчаянно. К тому же он понятия не имеет, где в случае чего искать друга. Тот ведь может быть где угодно. Это сводит Сновидца с ума.

***

Хамелеон появляется на исходе недели, возникая буквально из воздуха сначала мутным силуэтом, а потом принимая более ясные очертания кота. Прямо в тот момент, когда Сновидец охотится. Это вечер — солнце крадется к тонкой линии горизонта, переодически то скрываясь за лохматыми мокрыми облаками, то неохотно выглядывая из-за них. Палящая днем жара сменяется душистой прохладой заката. В такое время солнечные лучи разливаются теплом на всю округу, и Сновидец с наслаждением ловит их прикосновения к собственной шерсти. Он как раз напружинивает лапы перед прыжком, внимательным взглядом рассчитывая расстояние от себя до юркой ящерицы. И, само собой, под кронами развесистых елей свежо даже в разгар сезона Зеленых Деревьев, но внезапное падение температуры, совершенно не соответствующее прохладе от легких дуновений ветерка, Сновидец замечает сразу. Холод вдруг обжигает шерсть, жалит и колет горло на вдохе. «Что за?»... Он подскакивает от неожиданности, и ящерица тут же шустро сбегает. Мышиный помет. Сновидец разворачивается в сторону Хамелеона, объявившегося так нежданно-негаданно, и собирается разразиться обличительной речью, но, наткнувшись на непроницаемый взгляд, мгновенно затыкается. Во всех движениях друга, кажется, растекается напряжение. Он сам едва ли не искрится, поджигая этим напряжением атмосферу вокруг них. Очевидно, грядет что-то серьезное. — Хамелеон? — пробует почву Сновидец, вопросительно глядя на призрака. — Давно тебя не видел. Что-то случилось? Молчание растягивается так, что становится неловко. А Хамелеон не отвечает. Ведет себя слишком странно. Подходит ближе, практически вплотную — так, что разница в росте становится заметна особенно остро. Сновидец удерживает на последних силах скачущее сердце и делает осторожный шаг назад. Хвост нервно бьется о землю. «Что творит Хамелеон?» — примерно такие мысли царят в голове у Сновидца. — Мне потребовалось некоторое время, чтобы примириться с твоим признанием, — сходу бросает бродяга. Признание... Вот проклятье. «Так вот почему он так долго не объявлялся», — молнией прошибает осознание. Однако Хамелеон не выглядит нисколько разочарованным в нем. Он не отстраняется, не кривится в отвращении... Или достаточно хорошо скрывает свои чувства? Вдруг бросив тягучий, темный взгляд в его сторону, Хамелеон делает шаг навстречу Сновидцу. Тот застывает на месте и на Беззвездного в это мгновение до невозможного похож. Однако многие говорят, внешность обманчива — и в отношении Сновидца это чертовски верная фраза. Сновидцу так и не досталась жесткость отца, его категоричность и высокомерие, удушающая властность и непомерное честолюбие. Сновидец — это невесомый жасминный снег и тихий океан. Молчание и упорство, терпеливость и смелость, храбрость на грани с сумасбродством. Полумрак темной вязью липнет к шерсти, а ветви деревьев скрывают небо над головой, образуя прохладу, и Сновидец чувствовал бы себя по-настоящему свободно, раз за разом наполняя грудь терпким воздухом с привкусом хвои, если бы... Если бы не эта ситуация. — Прости, — начинает Сновидец, — просто я думал, что умру, и понял, что ты должен это знать. Даже если ты... Не чувствуешь по отношению ко мне ничего большего. Я понимаю. Хамелеон застывает, будто обожженный его словами. — Мышеголовый, — качает головой он, за несколько решительных шагов сокращая расстояние между ними, — а не приходило ли к тебе в голову, что я могу ответить взаимностью? Сновидцу показалось, будто он ослышался. — Т-ты... — Люблю тебя, засранец. Сновидец может только глупо улыбаться, чувствуя, как страх отступил, а Хамелеон переплетает их хвосты. — И я тебя.