Il prezzo del mio amore (Цена моей любви)

      Когда он просыпается, из чувств у него только холод. Такой, от которого не скрыться. Беги — но не сможешь и сделать шаг.       Когда он просыпается, слух раздражает пикание медицинских приборов. Такое зудяще неверное и раздражающее, уже успевшее стать ненавистным за время после той битвы.       Когда он просыпается, из эмоций только разочарование. Не удалось, облажался даже в этом, неудачник.       Когда он просыпается, в голове только одна мысль: «Тони нет». Мысль эта его не покидает уже несколько недель. Он привык просыпаться с ней, привык засыпать, он наловчился биться с ней наравне с какими-то злодеями. Питер привык ко всему, но не свыкся и с половиной.       Питер чувствует тревогу, когда стеклянная дверь (наверняка стеклянная) издаёт характерный скрип.       Питер ощущает неуверенность, когда слышит как рядом кто-то садится и тихо вздыхает.       Питеру хочется зажмуриться ещё сильнее и не думать о том, кто сегодня будет читать ему мораль. Сил нет, да и желания тоже. — Пацан, я знаю, что ты не спишь, — говорит тихим баритоном Тони.       Определенно Тони, только у него такие хрипящие нотки в голосе, только он проговаривает слово «пацан» так, словно это самое сладкое прозвище на свете. Только он говорил так, только ему было позволено.       Питер понимает одно — он мёртв. Ведь Тони (мистер Старк, конечно) тоже мёртв. Его нет, пал смертью храбрых, как наверняка и мечтал. — Открой глаза, ребёнок, — повторяет голос настойчивее.       Питер бы очень хотел громко рассмеяться. Его не называет ребенком даже тетя Мэй, но Старк был исключением. Он во всем для Питера был исключением.       Питер невольно поддаётся вперёд, тут же ощущая сильный поток боли, и со стоном падает обратно. — Ты, кажется, под лошадиной дозой обезбола, — замечает мужчина. — Они не могли тебя успокоить, ты бился в конвульсиях.       Питер замирает. Обезболивающее. Да, это то, что ему было нужно: только не от физической, от душевной.       Когда Тони (мистер Старк) щелкнул той гребенной перчаткой, тогда, кажется, Питер подписал себе договор на бесконечную боль и терзания. Сидеть неделями в больнице, подле больничной койки, отслеживать глазами каждую новую морщинку, каждую родинку, изучать густые ресницы и прямой нос. Порой он забывал есть (не ел) и тогда терял сознание прямо там, на стуле в больнице, пока его не находили врачи и насильно не впихивали в него плохо сваренный суп.       А потом, потом Питер не выдержал. Не смог просто. Когда Пеппер (миссис Старк) сказала, что приняла решение отключить его от ИВЛ, он, кажется, покачал головой, вцепился в Тони и не отпускал. И плевать ему было на то, как он выглядит, на то, что сказали врачи, и на мысли окружающих. Ему было плевать. Тони (мистер Старк) выжить обязан был. Иначе никак.       Его вырубили, кажется. Все смутно тогда было. Он даже не уверен, вырубили его силой или снотворным. Да и с регенерацией это определить сложно. — Питер, — мужчина поддаётся вперёд, Паркер чувствует. — Почему ты это сделал?       Питер не отвечает. Тони понимает, что парень уснул.       Тони сложно тоже. Месяц наблюдать за отключённым от жизни парнем. Месяц смотреть на его бледное, измученное болью лицо. Месяц смотреть, как он слабо мечется по койке. Месяц не быть в силах ему помочь.       И Тони хочется кричать. Как команда, Мстители, не смогли присмотреть за самым младшим членом. Как Наташа, гроза всей разведки, не разглядела в нем того глубокого отчаяния, когда человек готов вскрыть вены. Потому что Питер готов был.       Его руки и ноги крепко перевязаны чистым бинтом. Тони не знает почему, но регенерация будто взяла отпуск и свалила на Багамы, пока Питер лежал тут и не мог справиться со всем дерьмом.       Тони зол — на Питера, команду, Пеппер и даже Морган, которая не может понять причину отсутствия отца и дуется на него. А Тони до ужаса осточертела эта гребанная палата, где чисто так, что ему хочется прийти и намусорить, только чтобы не сходить с ума так сильно.       Питер молчит, но Тони опять безошибочно определят когда тот очнулся, и вызывает врачей.       Врачи Тони, кстати говоря, тоже осточертели. Их слишком много в последние годы.       Они приходят, меряют что-то, записывают ещё что-то, а Тони хочется обнять этого паренька, который вжимаются в койку, несмотря на боль.       Они уходят, оставляя его на попечительство Тони и мужчина продолжает буравить его своим взглядом.       Питер сидит теперь с открытым глазами, перебирает край больничной рубашки бледными тонкими пальцами, но не решается посмотреть на Тони. Ему кажется, что стоит это сделать, и все полетит к чертям.       Мужчине надоедает это довольно быстро. Он подходит к нему и хватает пальцами за подбородок, поворачивая его лицо к себе. — Зачем ты это сделал? — повторяет он, все ещё удерживая Питера и смотря ему в глаза.       Питер неуверенно мнёт плечами, тут же постанывая от боли. — Мне было больно, — говорит он тихо, впервые за долгое-долгое время. — Когда ты… — Тони не заканчивает фразу, но они оба знают, что он имеет ввиду, — мне тоже было больно. Но я не убил себя. — О нет, — Питер вырывает своё лицо из плена и сводит брови, — вы сделали намного хуже: заставили смотреть, как вы умираете, потом сидеть в вашей палате и сходить с ума от тикания этих гребанных приборов.       Тони отстраняется и присаживается на стул, скрещивая руки. — Если не запамятовал, у нас был выбор — я или четыре миллиарда людей, в число которых, кстати говоря, входил ты, твои друзья и тетушка, — Тони смотрит сурово, будто на провинившегося ребёнка. — Прости, что решил не быть эгоистом. — Почему? — слабо выговаривает Питер, и кажется становится ещё меньше на этой огромной постели, заправленной белыми простынями. — Почему впервые в жизни решили не побыть эгоистом? — Четыре миллиарда и лицо Стрэнджа ака морали, — отрешает Тони. — Я сообщу твоей тетушке, что ты очнулся.       Мужчина выходит быстро и не успевает услышать протестующий звук от Питера. Парень снова остаётся один.       Единственное, что изменилось, это мысль: «Тони есть».