Трое в лодке, не считая Птицы

Этой ночью Игорь никак не мог уснуть. Смутная тревога сдавливала сердце, в голове вертелись мысли одна ужаснее другой. Едва Гром закрывал глаза, как память услужливо подсовывала ему воспоминания — самые болезненные из всех. Ему было восемь, когда отец не вернулся с работы. Его подстрелили в одной из операций. До больницы его довезли истекающего кровью, через полчаса он умер на столе у хирургов. Игорь вместе с матерью стоял перед дверью в реанимацию с белым как снег лицом. Врач вышел к ним, и мальчик понял всё еще до того, как тот произнёс страшное вслух. Он не слышал, как душераздирающе кричала мать, как на её крики прибежал медперсонал. Он молча отошёл к стене и съехал по ней прямо на пол. На него не сразу обратили внимание. Через час в больницу приехал Фёдор Иванович Прокопенко, сослуживец и друг его отца, и забрал мальчика к себе на несколько дней. Мать после смерти мужа словно потеряла смысл жизни. Она так и не вышла повторно замуж, ходила на работу и воспитывала сына, внешне производя впечатление здорового человека, но через несколько лет у нее обнаружили онкологию. Она лечилась, но незадолго до совершеннолетия Игоря умерла. Игорь переживал смерть матери тяжело. Он тогда закончил школу и поступил в полицейскую академию, пошёл по стопам отца. Прокопенко оказывал ему всяческую поддержку, но у самого Федора Ивановича сердце кровью обливалось, когда он смотрел на Грома. Генерал-майор понимал, почему Игорь выбрал этот путь, но отговаривать не стал. В конце концов, это самостоятельный выбор человека. И вот сейчас Гром в очередной раз проснулся от очередного кошмара, в котором он снова и снова видел, как несколько пуль проходят сквозь грудную клетку отца насквозь, а где-то рядом отчаянно кричит мать. Понимая, что заснуть всё равно не удастся, Игорь поднялся с постели и босиком пошлёпал на кухню. Оказалось, он не один сегодня мучился бессонницей. Олег сидел, прислонившись спиной к стене. Рядом с ним стояла уже остывшая чашка чая. — Присоединюсь? — слегка сиплым спросонья голосом поинтересовался Гром. Волков кивнул. Пришлось заново кипятить и заваривать чай. Спрашивая себя, давно ли он стал хозяюшкой, Игорь поставил перед Олегом свежезаваренный чай и опустил рядом на стул. — Ты точно всё хорошо продумал? — спустя некоторое время спросил Гром. Олег ответил не сразу. Казалось, внутри него идет какая-то борьба. Наконец он с усилием произнёс: — Да. — А что будешь делать, если это будет не Сергей? Помолчав, Волков повернулся к нему и неожиданно спросил: — Зачем тебе это, Игорь? Хочешь помешать? — Я? После всего, что было? — Тогда откуда беспокойство? Ты в больницу ходил поговорить с ним, но почему вдруг спрашиваешь про его спасение? С учётом того, что считаешь его убийцей? — Скажем так… — Гром отпил из кружки, поставил её на край стола и бросил на Олега сумрачный взгляд, — я видел Сергея и видел его. И теперь я точно знаю, что Сергей не хотел всего этого. И сам он оказался в тюрьме задолго до того, как я схватил его. Страшно терять свободу, но куда страшнее, когда даже твое тело не принадлежит тебе. Олег долго смотрел на него и молчал. Наконец Игорь расслышал очень тихое: — Я вытащу его из лечебницы. Но вот удастся ли мне вытащить из него… Птицу? Гром пожал плечами. — Тут нужен психиатр. Хороший, который подберет лекарства, позволит держать монстра в узде. Вот только как ты его будешь искать? И где будешь покупать таблетки? Да и как спать будешь, зная, что вот это где-то рядом? Хватит ли у тебя духу дать ему отпор? — Не думай, что я не смогу ему врезать, — покачал головой Олег, — ты прав, я не видел того, о ком ты говоришь. Но я знаю Серёжу. И знаю, что не могу без него. Он мой друг, который попал в беду. Я не могу его бросить. Гром помолчал. Взял кружку, в несколько глотков выпил всё еще горячий чай и поставил её в раковину. Отправился было к себе, но замер вдруг на том месте, где должна была быть дверь в коридор. Не поворачиваясь, проронил глухо: — Удачи. Вам обоим. Гром прямо ощущал взгляд наёмника у себя между лопаток. Внутреннее чутьё заходилось в крике: «Опасность!» Но сзади раздалось только тихое: — Спасибо.

***

Сильные пальцы с острыми когтями осторожно прикасались к плечам Сережи. Он вздрагивал от малейшего шороха глянцевых перьев. — Ш-ш-ш… Ничего не бойся, я с тобой, — Птица обнял его за спины, пальцы скользнули по ключицам и груди вниз, под больничную робу. — Я не хочу… — Сережа пытался освободиться от объятий, но у него совсем не осталось сил. Птица зарылся носом в его волосы, губы легко укусили ушную раковину. — Просто научись мне верить… И тебе больше не будет больно. Сережа вздрогнул от прикосновения холодных пальцев к собственным ребрам. Птица бесцеремонно стянул с него верх больничной пижамы, обхватил поперек живота и заставил его откинуться назад. Теперь сережина голова лежала прямо на коленях Птицы. В палате было прохладно, Разумовский тут обхватил себя, пытаясь согреться. Но Птица оттолкнул его руки и раскрыл крылья. — Я не дам тебе замерзнуть. Только попроси. — Оставь меня… — мысленно проклиная себя за слабость, произнес Сережа. — Мы же с тобой теперь вместе… Ты обещал мне довериться. — А ты сказал, что найдешь другой способ решения проблем! — Сережа слабо дернулся, но встать ему не дали. Птица молниеносным движением выскользнул из-под него и уселся Разумовскому на бедра. — Я хочу показать тебе другой способ, — облизнувшись, Птица наклонился к лицу Сергея и обхватил ладонями его лицо, — боишься? Сережа еле заметно кивнул. Он был уверен — Птице понравится его реакция. Он мастерски запугивал его и наслаждался чужим страхом. Но Птица неожиданно поцеловал его в лоб, как ребенка. Ласково погладил по щекам. Огромные крылья обхватили Разумовского, приподняли его, удерживая. — Посмотри мне в глаза. Сережа медленно поднял взгляд. Глаза Птицы были не такие, как у него. Хищные, ярко-жёлтые, нечеловеческие глаза. В этих глазах персонального монстра Сережа увидел… заботу? Это что, очередная манипуляция? Но Птица не улыбался, не ехидничал, не пытался задеть его. Когтистая рука скользнула по впалому животу Сергея, заставляя кожу покрыться мурашками. Помедлив, длинные пальцы скользнули под кромку пижамных штанов. Сережа сдавленно охнул, а Птица резко прижал его к себе, впиваясь поцелуем в губы. — Мой. Ты только мой, Сережа. Тело Разумовского, словно масло, таяло в его руках. Когти оставляли царапины на спине, сильная ладонь крепко сжимала ему рот. Птица, словно мгновенно вспыхнувший пожар, окутал его своей страстью, оставляя на теле Сережи её следы — укусы, царапины, синяки. Сережа не помнил, как снова оказался в своей постели, укрытый одеялом до самого подбородка. Он был снова одет, а Птица лежал рядом, запустив пальцы ему в волосы. Тело его было непривычно горячим, оно согревало, словно печка. Сережа слегка повернул голову. Лицо Птицы было до странности спокойным, даже умиротворенным. Осторожно высвободив руку из-под одеяла, Разумовский медленно прикоснулся согнутым указательным пальцем к его щеке. Птица тут же открыл глаза, усмехнулся. — Можем повторить, когда захочешь. Я в твоем распоряжении. Сережа ответил не сразу. Он в нерешительности разглядывал лицо Птицы, а тот, похоже, знал, о чём его попросят. — Ты будешь здесь, когда я усну? — Если ты хочешь. Губы Сережи дрогнули в слабой попытке улыбнуться. Птица провел когтистым пальцем по его лбу. — Спи.