Чти отца твоего и мать твою

Зима была суровая для Уоррингтона, я привык к тому, что зимы здесь проходят дождливо. Но в эту зиму все было не так. Температура доходила до минус шести. И даже будучи дома я не мог согреться под несколькими одеялами. Тонкие полу разбитые стекла трясутся от сурового ветра. Огня в камине уже не хватает, чтобы прогреть целый дом. Сегодня я не дома, да и не хотел бы там быть. Я в странном месте, еще ни разу я тут не был. Иногда с мамой мы по воскресеньям ходили в церковь, там был большой и громкий музыкальный инструмент (мама говорила, что это орган) и всегда было много людей, которые были добры друг к другу. Мне всегда нравилось ходить в церковь, там можно было поесть. Пока шла война мы с мамой питались очень плохо и мало. Да и маму я видел очень редко, она всегда была на заводе и работала, чтобы папа смог покушать на поле боя. Никогда не понимал, как связано то, что мама шьет одежду и пропитание отца на войне, но так говорила мама всегда, когда я пытался оставить ее дома. Сейчас я в доме рядом с церковью. Тут очень странно пахнет: выпечкой, свечами, порошком, старой одеждой, животными. Темнота поглощает абсолютно все, ориентироваться приходится только по звукам. Вот чьи-то маленькие ножки прошли мимо меня, я почувствовал, как одеяло легло на мои плечи. Кто-то негромко плакал вдалеке, голос был не знакомым, но очень приятным. Все шептались, но, кажется, специально делали это непонятно, чтобы я не понял о чем они говорят. - Напомни, как тебя зовут? – ко мне обратился девичьей голос, я не знал, кто со мной говорит, но представил себе светлую девчушку, явно младше меня, может быть, она даже подружилась с моей сестренкой. - Георг, - назвал свое имя я не с первого раза, оказывается, у меня жутко пересохло во рту и первые несколько раз были просто воздухом из моих легких. - Георг? – произнесла девочка картавя, так мое еще не произносили, - Мне не нравится твое имя, слишком уж сложно его произносить. Я назову тебя… Король. Как Георг V. Меня кстати зовут Дотти. Король? Ну, не так уж и плохо. А ее имя явно не такое, думаю, она имела в виду Дороти, но не может выговорить свое имя правильно. Я убедился в этом буквально через минуту, когда ее позвала одна из сестер-монахинь по полному имени, конечно же, девочку это до ужаса рассердило. Вскоре у меня уже был свой уголок, только я не понимал, зачем надо мной так суетятся. И зачем мне собственное спальное место? Но мне тут определенно нравилось, условия тут были даже лучше чем дома. Пока отец был на войне, я спал на мешковине и на обрезках тканей, которые мама уносила с работы. Спали мы на полу, потому что денег на кровать у нас не было. Когда отец вернулся, он все-таки сделал нас кровати из досок. Но из-за сырости или из-за того что папа делал кровати в пьяном состояние, они очень быстро сломались. В доме монахинь я спал на настоящей кровати, она была металлическая и немного поскрипывала, когда я вертелся во сне. Но тут был и матрас, и подушка, и одеяло. На утро я увидел, где я нахожусь. Это было деревянное двухэтажное строение, построенное совсем недавно. Может быть чуть после войны. Тут было тепло, потому что на каждом этаже была печь, а может быть и в нескольких местах. Из окон был виден небольшой садик и церковь. Было несколько спален, главный холл, ванная и кухня. Для такого небольшого пространства тут жило ужасно много людей. Восемь сестер монашек, две сестры, которые ездили по городу и принимали больных людей и две девочки. Дотти было 5 лет, она была рыжая с яркими веснушками. Другой девочке, как я узнал за завтраком, было 9 лет, она была на год старше меня и ее звали Ханна. Эта девочка не из Уоррингтона, потому что она не знала английский язык, скорее всего она попала сюда после войны. После завтрака мы пошли в церковь. Почему то в этой церкви не было священника и только монахини помогали людям. Я просидел там целый день, слушал, как плачут люди, узнавал, как кто-то умер. Ни каких эмоций во мне этого не вызывало. Мне было некомфортно тут. Каждый человек, зашедший в церковь, глазел на меня и что-то шептал себе под нос. Скажи мне в лицо, если хочешь, не нужно испугано смотреть на меня.