draw me after you (let us run)

Вспышка магического огня – красная, яростная, звенящая в воздухе – проносится мимо Гарри. Торф, грязь и опавшие листья – мокрые от непрекращающегося дождя. Удержаться на ногах все сложнее. Уклоняться тем более. Он фыркает, скользит, огибая ствол дерева, перепрыгивает через другое поваленное дерево, пока еще одно заклинание с шипением несется ему в спину. Одежда промокла, волосы лезут в лицо, Гарри Поттер бежит. Ботинки и джинсы в грязи, лицо, наверное, тоже; он мечтает о теплом душе, пока холод проникает в кости, несмотря на жар в ногах и легких. Он просто должен двигаться еще немного быстрее, немного дальше. Просто добраться до поляны, которая уже виднеется впереди. Интуиция и рефлексы прожитых лет – детства, юношества – не дают ему свалиться с отвесной скалы по ту сторону лесополосы. Обрыв. Гребаный обрыв. Гарри скользит. Падает на спину и цепляется ногтями за мокрую землю, пытаясь хоть немного замедлиться. Чувствует, как лесная труха забивается под одежду. Чувствует, как камень режет ладонь, когда он впивается в него; наконец останавливается, свесив ноги через край в чернеющее ничто. Позади раздается хлопок аппарации. Гарри хмыкает и закидывает голову назад. Не подозревая (или, скорее, не заботясь) о грязи и гнили, застрявших в спутанной копне волос. – Гарри Поттер, – доносится тихое свистящее шипение, которое он слышал во сне, в кошмарах, наяву в течение многих лет. Медленно и осторожно Гарри переворачивается и встает на четвереньки. Он не двигается, отрывистое дыхание туманной дымкой зависает перед лицом, его преследователь ждет. Гарри не сомневается: ему даруют передышку. Момент, чтобы сориентироваться, пока сердце стучит в ушах, а кровь поет. – Кажется, я наконец поймал тебя. Гарри прыскает от смеха и поднимает голову, чтобы взглянуть на мужчину, стоящего на краю леса. Он выглядит нетронутым стихией, но Гарри знает лучше. Видит все эти маленькие говорящие детали: распахнутая мантия, черная как смоль; грязь на сапогах; слабый румянец на щеках, костяшки пальцев, сжимающие выцветшую добела палочку. Волдеморт смотрит на него красными глазами, едва дыша, и выглядит полностью вымотанным погоней. Гарри откидывается назад, садясь на корточки и уперев руки в колени; он улыбается, в его улыбке нет ни капли доброты. Волдеморт с силой стискивает палочку в руках. – Не смей, – шипит он. Гарри щелкает языком. – Прости, Том, – говорит он. – Может, в следующий раз повезет больше. И затем бросается с края обрыва. *** Когда Гарри был совсем маленьким, он очень рано научился быстро бегать. Тебе приходится быстро учиться, когда рядом нет никого, кто держал бы за руку и показывал, как устроен мир. Когда есть только ты, в не по размеру больших обносках, с разбитым лицом и сворой хулиганов за спиной. Когда есть только ты, свернувшийся калачиком в детской кроватке, один под лестницей. Гарри научился очень быстро, очень рано. Поэтому, когда пришло время, и он, держа в руках хрустальный шар, посмотрел лорду Волдеморту в глаза, он знал, что делать. *** Это начинается не в ту ночь, когда умерли его родители. Не в подземелье, окруженном огнем, с камнем, горящим в кармане. Не в комнате с девочкой, дневником и змеей. И даже не на кладбище рядом с только что умершим другом. Это начинается в кабинете директора, с холодным потом по коже, с отчаянным криком, все еще звенящим в комнате, с Альбусом Дамблдором, отводящим от него взгляд. С раскалывающейся от боли головой и накатывающим страхом от вида чужой смерти перед глазами (он чувствовал ее, он наслаждался), с такой глубокой ненавистью, что она почти ломает его. – Что со мной происходит? – снова спрашивает Гарри, задыхаясь и дрожа. – Я не могу… Я не хочу этого чувствовать. И это (это скромное признание), кажется, заставляет директора задуматься. Где-то позади Гарри открывается дверь, но Дамблдор поднимает руку, задерживая посетителей. Останавливая их. Затем Дамблдор с большой осторожностью садится, кладет руки на стол, наклоняет голову и смотрит на Гарри поверх очков. Встречается с ним взглядом. Удерживает взгляд. – Мой мальчик, – говорит он. – Что ты имеешь в виду? *** Источник неприятностей. Так Дурсли всегда говорили о нем. От мальчика одни неприятности. Гарри не хотел им верить. Не считал, что он доставляет им неприятности, по крайней мере, не большую часть времени, но все равно всегда оказывался в чулане. Неприятности, казалось, следовали за ним до самого Хогвартса. Он помнит, как попадал в неприятности, вызывал неприятности, и на первом году обучения был один особо запоминающийся момент, когда Снейп посмотрел на него свысока и назвал неприятностью. Возможно, думает Гарри, он и есть самая настоящая неприятность. Возможно, думает он, в этом причина, по которой они всегда находят его. *** Дамблдор больше не сидит. Он стоит перед столом, сложив руки перед собой, и задумчиво смотрит на Гарри. Тени только сильнее выделяют морщины на его озабоченном лице. Гарри все еще дрожит. Он больше не мерзнет, не с одеялом на плечах, которое Дамблдор призвал для него. Не с полупустой чашкой чая в руках. Но его все еще трясет, глаза горят, и он не понимает этой ненависти, клокочущей в груди. Она не его. Он не хочет ее. – Скажи мне еще раз, Гарри, что именно тебя беспокоит? – говорит Дамблдор мягко и уговаривающе, Гарри облизывает губы. – Я… я не знаю, как это объяснить, сэр, – говорит Гарри. – Я просто… я ненавижу всё вокруг. Я ненавижу… я ненавижу себя. И это, пожалуй, самое тревожное. Потому что, хотя Гарри всегда чувствовал себя немного ущербным, это никогда не было таким по-настоящему и болезненно всепоглощающим. Это чувство осело за его коренными зубами. Оно вползает в него, как нечто черное, нечто живое, и ждет, чтобы поглотить его. Дамблдор еще немного наблюдает за ним, затем поднимает руку, чтобы погладить бороду, и Гарри в оцепенении следит за его движением. – А ты обычно ненавидишь себя, Гарри? Гарри хочет сказать «нет». Ложь вертится у него на языке, но он никак не может произнести ее. Грудь сдавливает. Вместо этого он опускает глаза, пожимает плечами и говорит: – Не так сильно. Дамблдор охает. Ужасный печальный звук, который заставляет Гарри взглянуть в лицо своему профессору, чтобы увидеть нечто глубоко раненое. Это тоже причиняет ему боль. – Мой мальчик, – Дамблдор вздыхает и присаживается перед ним на корточки, его руки накрывают руки Гарри, прижатые к чашке, прежде чем тот успевает возразить. – Мне очень жаль. Его глаза снова горят, и Гарри мужественно пытается сморгнуть назойливое ощущение. – Это не ваша вина, сэр. – Нет, не совсем, – кивает Дамблдор. – Но в любом случае вина лежит на моих старых плечах. Гарри открывает рот, чтобы возразить, но Дамблдор поднимает руку. – Помолчи, Гарри. И послушай. И Гарри слушает. *** Чтобы сотворить ненависть не нужно многого. Немного пренебрежения тут. Немного боли там. Страх. Одиночество. Совсем чуть-чуть, совсем немного, и сердце превращается в лед. *** – Много лет назад по этим коридорам ходил молодой человек, очень похожий на тебя. Очень похожий на тебя во многом. Дамблдор все еще стоит на коленях. Все еще держит руки Гарри в своих. Гарри дергается. – Мне кажется, я уже слышал это, профессор. Дамблдор улыбается. – Да, я полагаю, так оно и есть. Том Риддл был блестящим молодым человеком. Его потенциал был безграничен. Бесконечен. Он мог творить великие дела. Он творил великие дела. «В конце концов, Тот-Кого-Нельзя-Называть, творил великие дела – ужасные, но великие». Прошло много лет, но слова Олливандера все еще звучат в голове Гарри Поттера. Ужасные, но великие. – Хоть я и не хочу утомлять тебя историей, которую ты уже слышал, Гарри, я все же считаю важным… признаться тебе кое в чем, – продолжает Дамблдор, и Гарри недоуменно смотрит на него, кивает и получает в награду теплую улыбку. – Видишь ли, Гарри, Том Риддл был так похож на тебя… сильный, целеустремленный, блестящий… Гарри фыркает и тут же упрекает себя, когда на лице Дамблдора появляется нечто похожее на чувство вины. – Ты блестящий молодой человек, Гарри. Возможно, не такой, как твоя подруга мисс Грейнджер, но блестящий во всем, что действительно имеет значение… Мужество, доброта и невозможная, удивительная и великая способность прощать. – Дамблдор говорит так, будто это может быть правдой, и Гарри… Гарри хочется верить ему. – Но, похоже, ты, как и Том, хранишь в себе много боли. – Вы говорите так, будто Волдеморт все еще может чувствовать нечто подобное. Что он хоть что-то чувствует… Что он чувствует это… – голос Гарри срывается, когда он понимает, как близок к тому, чтобы закричать; он облизывает губы и закрывает глаза. – Что он чувствует это одиночество. – Ох, Гарри, – Дамблдор вздыхает, и длинные пальцы убирают со лба спутанную челку, едва касаясь кончиками пальцев опухшего красного шрама. – Как думаешь, откуда взялась вся эта ненависть к себе? *** Мальчик в чулане. Мальчик на чердаке. Оба нежеланные. Нелюбимые. Уродцы. *** Гарри сидит и слушает. Сидит, пьет чай и слушает. Слушает, как Дамблдор рассказывает ему о приюте, в котором Том Риддл был найден и снова отправлен обратно, и снова, и снова. Слушает, как Дамблдор рассказывает ему о том, как его принижали, выделяли, изолировали сверстники из-за его крови, его интеллекта, его имени. Слушает, как Дамблдор рассказывает ему о том, как мальчик, не знавший дружбы и любви, вырос в мужчину, отрицающего дружбу и любовь. – В конце концов, – говорит Дамблдор, сжимая руку Гарри. – Кто полюбит монстра, который не может полюбить себя сам? Гарри крепко жмурится. – Мне очень жаль, мой мальчик. Что я не заметил этого раньше. Голос Гарри срывается, когда он всхлипывает. Разлетается на мелкие осколки – он сжимается, съеживается – пустая чашка, забытая на полу; слезы, горячие и безжалостные, текут по лицу, когда Дамблдор принимает его в старческие объятия и прижимает к себе. Укачивает на полу кабинета, пока Гарри не перестает плакать. – Зачем… – У Гарри перехватывает дыхание. – Зачем вы мне это рассказываете? Дамблдор вздыхает, и Гарри чувствует, как его волосы шевелятся; он цепляется за пурпурную, как всегда аляповатую мантию Дамблдора. – Потому что, Гарри, одно из самых больших сожалений в моей жизни – не протянуть руку. Не помочь тому мальчику, когда он больше всего в этом нуждался. И я не повторю эту ошибку дважды. – Что мне делать? – спрашивает Гарри, голос дрожит от подступающего страха. – Как я… Что я могу сделать? – Что ж, – Дамблдор похлопывает его по плечу. – Думаю, немного шоколада будет в самый раз сейчас. И, возможно, хорошенько выспаться. Гарри смеется, беспомощно и радостно. *** Страх так трудно преодолеть, когда ты один. Но немного проще, когда кто-то держит тебя за руку. *** Приведя себя в порядок, Гарри садится напротив Дамблдора. Повсюду шоколадные обертки. Гарри думает, что Ремус был бы в восторге. Дамблдор дает Гарри время на размышления. Время обдумать услышанное. Он знает, что волен уйти в любой момент, и, возможно, ему следует сжалиться над старым профессором и дать им обоим немного поспать. Но он находится на краю чего-то. Он чувствует их вкус. Чувствует их в воздухе. Неприятности, думает он. – Что я могу сделать? – снова спрашивает Гарри. Единственные звуки в тишине между ними – это бой часов где-то вдалеке и шорох перьев Фоукса, прихорашивающегося на своем насесте. – Как я могу… Он почти говорит помочь. Он почти говорит исправить это. Исправить его. Дамблдор улыбается ему из-за стола, как будто он уже знает, и Гарри думает, что, скорее всего, так оно и есть. – И снова твоя способность прощать поражает меня, Гарри, – говорит Дамблдор. – Хотя я и не верю, что что-то можно исправить. – Я должен попытаться, – говорит Гарри. – Никто… Никто не должен так себя чувствовать. Это не… это не жизнь. – Нет. Думаю, нет. И ты поможешь ему? – Дамблдор наклоняет голову, снова глядя на него поверх очков. – Он уже не мальчик, Гарри. И он совершал ужасные поступки. – Он убил моих родителей, – говорит Гарри. – Он убил Седрика. Я знаю, на что он способен. – Да, – Дамблдор кивает, глубоко вздыхая и поглаживая бороду. – И ты все равно хочешь помочь ему? – Я попытаюсь. В глазах Дамблдора появляется жуткий диковинный блеск, когда он смотрит на него; рот тянется в искривленной улыбке. – Да. Думаю, ты так и сделаешь. И, осмелюсь сказать, ты можешь оказаться достаточно упрямым, чтобы преуспеть там, где я потерпел неудачу. У Гарри вырывается короткий смешок. Улыбка Дамблдора становится чуть шире. – Итак, – Гарри выдыхает, осторожно и медленно, собираясь с духом. – Что я могу сделать? Дамблдор смотрит на него еще некоторое время. На столе стоит шахматная доска, Гарри даже не догадывался, что они бывают… многоярусными; с блестящими и отполированными фигурами на каждом уровне. Дамблдор взмахивает рукой, и фигуры приходят в движение. Затем Дамблдор наклоняется вперед. – Скажи мне, мой мальчик, – говорит Дамблдор. – Ты когда-нибудь слышал о крестражах? *** В этом нет ничего хорошего. Нет ничего плохого. Только сила. Знание – это сила.