Persecutio

      Путь наверх, в офис показался Игорю вечностью. Пустынный и холодный холл, стеклянный лифт, неторопливо поднимающий их в самый укромный угол этой башни. Разумовский нервно теребил пальцы, перебирая ими по собственным бёдрам, в то время как Гром старался вообще не смотреть в сторону рыжего, который сейчас выглядел испуганным и совершенно растерянным, и оттого манил, как магнитом. В кабинке повисло вязкое и тревожное молчание, пока Игорь разглядывал сквозь стекло разившийся тысячью цветастых огней город на Неве.       Через коридор и сиротливо оставленную во тьме приёмную шли молча, каждый погружённый в себя, но в то же время, оба незаметно поглядывали в сторону друг друга, будто ища зрительного контакта. Когда дверь кабинета Разумовского распахнулась, Игорь на секунду замялся, замерев на пороге, словно прикидывая возможные варианты развития событий. Затем, внутренне согласившись и даже коротко кивнув самому себе, он шагнул вперёд, закрывая за собой.       Разумовский уже стоял возле ниши в стене, оказавшейся мини-баром. В руках сверкнули два бокала и бутылка какого-то дорогого шампанского. Сергей кивнул Игорю, тем самым предлагая выпить, но он отказался, усаживаясь на диван и глядя на то, как аристократичные бледные руки орудуют с выпивкой, всё же разливая игристый напиток по двум бокалам.       Осушив залпом один, Сергей схватил второй, беспокойно заправляя рыжие волосы за уши, стал возбуждённо ходить вперёд-назад, создавая перед глазами Грома опасный аттракцион для эпилептиков.       — Ну, так расскажешь, что случилось?       — Я говорил с ним, — Сергей остановился и встал, как вкопанный, устремив встревоженный взгляд на Игоря.       — С кем? Со сталкером своим?       — Он не мой, Игорь, это вообще твоя работа! — Разумовский со злобой и раздражением опрокинул в себя содержимое бокала и чуть не зашёлся кашлем от хлынувших в нос пузырьков.       — Со своей работой я как-нибудь сам разберусь, — было видно, что Игоря задели слова, брошенные в сердцах, но тот лишь отвернулся, вперив взгляд в картину с изображением Венеры. — Того, кого ты подозреваешь, не было в списках, и охрана никого не видела. По камерам тоже никого подозрительного не заметил. — В комнате воцарилось напряжённое молчание. — Как видишь, отрабатываю бабки, а не штаны просиживаю на светских вечеринках.       — Прости, это всё нервы и моя тревожность, — Разумовский развернулся и снова разлил шампанское по бокалам, протянув на сей раз один Игорю. — Я не должен был срываться на тебе — сам же сказал, что могу пять минут один побыть.       — Как оказалось, не можешь. — Гром проигнорировал жест запоздалой добродетели, встав с дивана и направляясь к выходу. Желваки играли на его скулах, стало жарко, и он с раздражением оттянул ворот рубашки, ослабляя удавку — бабочку на массивной шее. Не глядя в сторону своего клиента, который ясно обозначил границы их взаимодействия, Гром тяжело зашагал прочь. Только перед самой дверью угрюмо пробасил:       — Завтра если понадоблюсь, то всё в режиме телефона. Буду делать свою работу. Зачем вообще поднимался…       — Останься, — тихо, робко, пробуя границы дозволенного, — пожалуйста. По серой и внешне холодной комнате, которую Сергей гордо называл своим домом, прокатилась липкая тишина. Руки, сцепленные в замок жили своей жизнью, подрагивая от накрывшего тревожного ожидания ответа. Он напортачил и сорвался ни за что. Чувство вины вгрызалось под кожу, отравляя.       Серёже было невдомёк, какая война разворачивалась внутри Грома, который к себе близко никого не подпускал — проблемы с доверием и некоторые тёмные пятна в биографии, которые хотелось стереть, как досадную помарку в тетради. Молчание затянулось, делая паузу театрально-вымученной, и Разумовский отвёл взгляд от широкой спины, затянутой в чёрный смокинг, желая как можно скорее оказаться в пустой постели, свернуться калачиком и забыть этот день, как страшный сон. Но вместо звука удаляющихся шагов услышал приближающийся и зависающий в воздухе аромат старомодного парфюма, а следом — как просела поверхность дивана под весом чужого тела.       Сердце Серёжи подпрыгнуло, замерло возле глотки и на скорости света ухнуло снова, куда-то в район солнечного сплетения. Мысли нестройным хороводом метались в голове, пока они с Игорем сидели вот так рядом — плечом к плечу. Наверное, под покровом ночи всё было проще — потому что Разумовский иначе не смог бы объяснить свою откровенность: поборов сомнение, дотронулся длинными пальцами до Игоревых и чуть сжал, ощутив тепло, прокатившееся по всему позвоночнику. Смотреть в глаза сейчас было так же необходимо, как и безумно страшно. Игорь не отстранился, лишь ближе придвинулся и вязко сглотнул. В их молчании было больше доброты и принятия, чем за всю жизнь двоих людей, утонувших в собственном одиночестве. А сейчас всё ощущалось до боли правильно.       Гром не мог даже пары слов связать, безотрывно наблюдая за тем, как сплетаются их пальцы, как бледные и узкие ладони скользят по его, пока внутри него разворачивается целый театр боевых действий разума и собственных ощущений. Заносчивый, со странностями и внезапной паничкой, невротичный, но умный и глубокий идеалист — Разумовский пробуждал в нём весь спектр эмоций, на которые вообще был способен человек вроде Игоря. По телу колючими мурашками пробиралось тепло, которое хотелось задержать в себе, не выпуская.       — Извини меня, — голос Серёжи дрожал и грозился сорваться на истеричный всхлип.       — Проехали, — его низкий и вкрадчивый полушёпот разлился под кожей приятным возбуждением, совладать с которым, находясь так близко, становилось проблематично. Пальцы Игоря сильнее обхватили Серёжины, будто в подтверждение его слов, что действительно «забыли».       Дальше всё произошло как в тумане, густом, алом, заполнившим хмельную голову Разумовского. Наплевав на все страхи и сомнения он, зажмурившись крепко, боясь реакции Грома, сделал то, что не мог «не». Его губы в полумраке нашли губы Игоря. Это был поцелуй с привкусом боязни быть отвергнутым и совсем немного с игривым оттенком выпитого совсем недавно шампанского. Окружающие их звуки исчезли, словно комнату накрыли стеклянным колпаком, убрав весь воздух перед этим. Остались лишь два человека, темнота, едва прерывающаяся тонкими полосками тёплого света от настенных ламп и стук собственного сердца Разумовского. Открыть глаза было страшно, а лишиться ещё одного поцелуя — почти что смерти подобно. В животе копошились чёртовы бабочки, превращая всё тело в беспокойную струну.       — Это сейчас чё было? — в голосе Грома искреннее удивление.       — Я тебя поцеловал, кажется, — Сергей опустил голову. Щеки и шея взорвались пунцовыми искрами. До Разумовского даже не сразу дошло, что хватка пальцев усилилась на его руке, заставляя поднять-таки взгляд и податься немного вперёд.        — Да кто ж так целует, — и в этот момент мир схлопнулся до одной точки. Той самой, где их губы снова соприкоснулись в ярком, страстном, влажном поцелуе. Язык Игоря беспрепятственно скользнул в распахнутый рот, став причиной приглушенного стона, который вырвался из лёгких обоих. По телу расходилось тепло, спускаясь все ниже, закручиваясь тугой спиралью желания. Руки Грома невесомо касались лица Серёжи, убирая назойливые рыжие пряди и освобождая каждый доступный сантиметр кожи, от которой разве что искры не летели — горячая и гладкая, без изъянов, как и весь Разумовский.       «Сейчас или никогда», — успел подумать рыжий, прежде чем оседлать чужие бёдра, прижимаясь пахом к дизайнерским брюкам, под которыми уже чувствовалось обещание большего, чем просто поцелуй. Широкие ладони сжимали задницу Разумовского, пока губы блуждали по подбородку, шее и кадыку, вылизывая разгорячённую алкоголем и лаской кожу. Игорь нежно прихватил зубами мочку уха Сережи, и тот рвано втянул воздух, хватаясь за короткие тёмные пряди волос, будто искал в них какую-то опору в сантиметре от падения в пропасть.       Запально стягивая друг с друга пиджаки, оба задыхались от близости, воздух искрился, а в голове плыл туман, за которым не было ничего, кроме них двоих.       — Не нужно, оставь, — прошептал Серёжа, отстранился нехотя от губ Грома, что горели от поцелуев, и мягко остановил пальцы, что умело избавлялись от бабочки. Игорь заметно смутился, но просьбу молча выполнил, вытягивая душащий накрахмаленный воротничок рубашки из-под тонкой шёлковой полоски. В синих глазах напротив, что смотрели стыдливо, цвет моря перекрывался расширяющимся зрачком, а сердце заходилось как ненормальное. Разумовский нетерпеливо, закусив нижнюю губу, совершенно распущенно глянул на Грома и под его тихое «да блядь…» потёрся о выпуклость на брюках.       Время плавилось, как на картинах Дали, а движения рук и губ становились хаотичными: хватали, сжимали, кусали и зализывали до тягучих стонов, разливающихся по комнате сладкой карамелью. Избавившись практически от всей одежды, они целовались, как изголодавшиеся звери, выпивая друг друга до изнеможения. Тело Сережи отзывалось на любую ласку — нежный и чувственный, он подавался навстречу горячему языку, что скользил по груди, кружился по напряжённым соскам, возвращаясь к ключицам и шее.       Ещё немного и Разумовский бы взорвался, как какой-нибудь подросток в пубертате, потому что давно никого не было рядом, не с кем было разделить успех, горе или постель. Потому что тянется, как брошенный пёс к ласкающей руке, впитывая её тепло без остатка. Серёжа ласково переплёл их пальцы, останавливая Грома на середине своего живота, что покрылся мурашками.       — Пойдем, — хрипло вырвалось из лёгких, и он быстро слез с бёдер Игоря и потащил его в сторону спальни. Не включая свет, они оказались на кровати. Движения становились увереннее, а смущение Разумовского и пылающие щёки скрыла темнота, чему он был несказанно рад. Тёплые, чуть грубые ладони блуждали по напряжённому животу, спускаясь ниже. Под прикрытыми веками снова заискрило, когда горячий рот накрыл сосок, а язык продолжил пытку, оставляя влажную линию, обводя по кругу.       — Ты восхитительный, — низкий, вкрадчивый и чуть охрипший голос отразился от пылающей кожи Разумовского, и звук потонул где-то у кромки нижнего белья, от которого его тут же избавили. Перед глазами всё поплыло, а жар потоком устремился в пах, и Сергей, ведомый инстинктом, дёрнулся бёдрами вверх, хныкнув.       — Ночь впереди, не торопись, — с улыбкой, проговорил Гром, оказываясь между разведённых ног и целуя нежную кожу на внутренней поверхности бедра Разумовского, прокладывая горячий влажный пунктир к промежности. Сережа дугой выгнулся, когда ощутил прикосновение горячего языка внутри, закусив тыльную сторону ладони, потому что простонал, как ему показалось, слишком уж громко. Собственный член уже сочился смазкой, капающей на живот. Хотелось обхватить его рукой и в пару движений закончить, но вместо этого он сильнее вцепился в шевелюру Грома, зарываясь в волосах и прижимая за затылок ближе.       Осознание того, что долго он не продержится, пришло в тот самый миг, когда влажный, обильно смоченный слюной палец оказался внутри, подготавливая. Мягкие, но уверенные движения, волнообразно ласкающие, так что в лёгких горело огнём. Разумовский жадно втянул воздух, когда пальцев уже оказалось два. Можно было бы прерваться, остановиться, сбегать в ванную за смазкой, ради общего комфорта, но рациональность покинула рыжую голову, когда тугого входа коснулась влажная головка.       От распирающего нутро желания, Сергей поднял бёдра, сам буквально насаживаясь на крепкий член, вскрикнув скорее от облегчения, чем от неприятных ощущений. Замерев над распластанным на кровати Сережей, Гром смотрел на того как на грёбаный шедевр — бледная кожа сияла в темноте, широкие плечи, рельефные руки и подтянутый живот — как неизведанная карта сокровищ, манили и притягивали. Тонкие длинные пальцы впились в предплечье Игоря и потянули на себя, заставляя войти в податливое тело почти до упора. Он навалился всем весом, вдавливая стонущего Серёжу в матрац, и снова втянул его в долгий, глубокий поцелуй. Осторожно толкнулся внутри ещё раз, чуть не сойдя с ума от того, какой рыжий внутри тугой и горячий, обхватывающий как перчатка. В голове у Игоря зазвенело, когда он ощутил сначала тёплые губы у своего кадыка, а затем и зубы, прихватившие и потянувшие бабочку, сдавливая горло и заставляя сквозь стиснутые зубы хрипло втягивать кислород.       Назавтра спина Грома будет похожей на полотна супрематистов, потому что Разумовский цеплялся за лопатки, впиваясь короткими ногтями и притягивая всё ближе, будто хотел вплавиться в Игоря, раствориться в нём. И он позволил. Став единым целым не только физически, но и где-то на более тонком уровне, разделяя одиночество на двоих, пропитываясь запахами и чувствами друг друга. Спонтанными, дерзкими, отчаянными, но спасительными для обоих. Став забрезжившим лучом света в беспроглядной темноте бездумного существования, будто по инерции.       Сергей тяжело дышал, подаваясь навстречу толчкам внутри, блаженно выстанывая иссохшими губами имя человека, который ему безоговорочно поверил. Движения становились чаще и глубже, а голос срывался от накатывающего волнами удовольствия.       Мир разбился цветным калейдоскопом, когда ладонь Грома легла на член Сергея, обхватила у основания и начала размазывать обильно стекающую смазку, распределяя по всей длине вверх и вниз. Нескольких движений кулака хватило, чтобы выдернуть Разумовского куда-то за грань.       — Игорь, бл… — сорвалось с губ громким шёпотом, на живот и грудь брызнули тёплые капли, а Гром, сильнее стиснув пальцами ягодицы, интенсивнее задвигал бёдрами, вдалбливаясь жёстче и чаще, до сбившегося дыхания и протяжного стона удовольствия, разлетевшегося в тишине комнаты, как выстрел.       Они лежали, прижавшись друг другу. Рыжие волосы разметались по подушке, и Гром сквозь сонный морок морщился, когда они начинали щекотать ему нос, пытаясь увернуться от раздражителя, но прижимаясь грудью к лопаткам сильнее, сгребая в объятья подтянутое тело. Уже под утро, почти закопавшись в шевелюру Серёжи и невесомо целуя того в затылок, Игорь услышал звонок телефона. Он через силу поднялся с кровати и вышел из спальни, кое-как выцепил взглядом свои брюки из бесформенной кучи брошенной на полу одежды и нашёл мобильник в кармане. Устало упал на диван, щурясь от яркого света на экране.       Чтобы понять суть сообщения, ему пришлось пару раз сморгнуть и потереть глаза. Пропущенный вызов был от одного из сотрудников его агентства, которому было поручено проверить не только нынешние контакты Разумовского, но и копнуть глубже. Как оказалось, не зря. Следом за значком пропущенного вызова всплыло сообщение: «Детский дом «Радуга», завтра в 11:00, есть кое-что интересное, посмотри». Дальше шёл адрес учреждения, контактные данные директора, характеристика Серёжи и то, чего никак не ожидал увидеть Игорь — заключение психиатра, с которым ему придётся ознакомиться завтра, на свежую голову.       Внутри всё перевернулось, во рту ощущался привкус горечи. Отбросив телефон в сторону, Игорь уронил голову на ладони и сделал пару глубоких вздохов. Мысленно послав всё к черту, он встал, окинул комнату тяжёлым взглядом и, отмахнувшись от гнетущих мыслей, вернулся в спальню, нырнув под одеяло, сохранившее тепло их тел и сильнее прижался к горячей веснушчатой коже, целуя шею.