Persecutio

      Когда Гром подъехал, на побитой временем и каким-то вандалами лавочке уже сидел Дима Дубин, что-то напряженно высматривая в телефоне. Видимо, чтобы не уснуть прямо здесь. Судя по одежде, которую Игорь видел на парне еще больше суток назад, тот не спал, а реально впахивал. «Пока ты с миллионерами по койкам прыгал», — совесть-самоедка не преминула пульнуться ядом вообще в неподходящий момент.       — Не спи, замёрзнешь, — придав голосу напускного веселья и бодрости, Игорь не сильно щёлкнул парня по носу. Тот медленно и деловито поднял на него взгляд, как бы выговаривая: «тебя пока дождёшься, постареешь».       — Да куда там, Игорь Константинович, — поправив лекторские очки, Дима нахмурился, а затем с пристрастием рассмотрел помятое лицо человека, нависавшего над ним как столетний дуб. Игорь от такого пристального сканирующего взора аж в плечи вжался. Не потому, что боялся быть изученным и взвешенным кем-то, а будто бы Дубин знал и понимал, почему морда у него такая подозрительно светящаяся радостью, но слегка не выспавшаяся.       — Тогда жопу поднимаем и вперёд, нюхать-искать, — дёрнул подбородком в сторону выкрашенного серой краской здания времён сталинской застройки. Лепнина, колонны — монументально, но давящее чувство почему-то не покидало. Гром поёжился, будто от холода, и натянул козырёк кепки по самые брови, скрываясь от сканирующего взгляда подчинённого. Дима, будто понял, что больше из начальства слов не вытянешь, кряхтя поднялся, отряхнул невидимые пылинки с идеально отглаженных брюк, и с планшетом наперевес пружинистой походкой направился ко входу.       Потускневшие от времени латунные фигурные ручки уже успели нагреться, и их тепло приятно коснулось ледяных пальцев Грома. Неизвестность душила. Боязнь неизбежного разочарования жгла лёгкие. Казалось бы — они с Сергеем знакомы нет ничего, а он уже так крепко врос в сердце, пуская корни там и поселяясь в мыслях. До судорожного вздоха стало страшно. По-настоящему страшно. Как в детстве, когда отца не стало. Когда обрывается эта нить, связывающая души, и остаешься совершенно один, наедине со своими разрушительными мыслями и пустотой во взгляде.       Игорь с трудом сдерживал обуревающие его эмоции. Он превратился в объект подозрительных взоров как сотрудников детского дома, так и хмурых детей, сновавших стайками. Отвечать колкими переглядкми на заинтересованные или откровенно неприязненные он не стал, оставив разговоры с обитателями на Дубина. Сам же отправился блуждать по наводнённым детьми, но в то же время безжизненно-пустующим коридорам в поисках кабинета директора. По пути Игорь непроизвольно рассматривал старые стены, выкрашенные в больничный зеленый цвет, под ботинками расстилались потрепанные ковры, клочками закрывающие монолитный пол, а в нос то и дело прилетал запах хлора и столовской казенной еды. У «Радуги» была атмосфера мрачной серости, никак не вяжущаяся с названием. Безнадёга. Удивительно даже. как Сергей, пробыв здесь до совершеннолетия вообще сохранил крупицы доброжелательности и желание кому-то помогать. Заведения, подобные этому, помочь никому не могли -только доломать до конца и выплюнуть в не менее жестокий и недружелюбный мир, где тебя бы доели те, кому повезло больше.       Пред мысленным взором на секунду промелькнула беззаботная, ласковая улыбка, веснушчатые плечи, нежные руки и поцелуй, который человек, в котором любви ноль целых, ноль десятых, подарить точно был бы не в состоянии. Конечно, внешность бывает обманчивой — Грому бы таких прописных истин не знать, но внутри что-то твердило, что Сереже можно верить. Невозможно сыграть настолько животный испуг, когда взгляд загнанно бегает из стороны в сторону, а пульс зашкаливает. В этом случае Разумовскому бы Оскара дать или в дурку отвезти. Но Гром теперь хотел разобраться с этой мутной, как ни крути со всех сторон, историей с преследователем. Даже не из-за денег или унять неутолимый голод ищейки. Нет. Просто помочь. так просто и по-человечески.       Вот так, бредя на ощупь в тумане раздумий и догадок, он наткнулся на очередную дверь, находившуюся в самом конце крыла, над которым потертыми золотыми буквами блестело «Администрация». Этот закуток, утонувший в тени, ничем не отличался от остального уныния, охватившего своими удушающими объятиями здание бракованной «Радуги». Справа от двери, глядящей Грому прямо в глаза своим чернеющим проёмом, стояла, давно забытая всеми обитателями этого приюта, клетка для птицы. Чистая внутри, даже газетой не застеленная, пустая и проржавевшая по бокам. На душе стало тоскливо и печально.       Игорь машинально залез рукой в карман куртки, нащупывая прохладу мобильника. Вытащил, зачем-то проверил уведомления, которых не было. Может, в этот самый момент мысли его так резво унеслись к Серёже, что захотелось, чтобы тот написал, позвонил, дал о себе знать. Но телефон молча смотрел на Игоря его же отражением, показалось, даже осуждающе. Гром нахмурился, тряхнул головой, сбрасывая с себя остатки так не к месту одолевших воспоминаний, и уверенной походкой прошагал вперёд, навстречу руководству этой юдоли печали.После двух дежурных постукиваний и приглушенного «Проходите!», ручка заныла пружинами при нажиме, дверь с жалобным стоном распахнулась, а сквозняк припечатал её к стене. Игорь, смутившись на мгновение, буркнул невнятное «премного извиняюсь» куда-то под козырёк кепки, осторожно возвращая дверь в исходное положение.       — Игорь Гром, я полагаю, — тяжелый, как молот наковальни, голос прогремел по небольшому кабинету. Эта сталь отчего-то селила колючий холод под одеждой и прогоняла орду неприятных мурашек, ползущих от поясницы вверх. Игорь понял, что тетка попалась не из разговорчивых и радушных, но и он ведь сюда не чаи гонять за приятной беседой приехал, поэтому шибко не расстроился.       — День добрый, — худосочная рука с длинными пальцами, усеянная сеткой морщин и пигментных пятен, указала на стул напротив стола, за которым сидела директриса. В своем серо-синем костюме она почти сливалась с невзрачно-тоскливым, навевающим необъяснимую грусть пейзажем за окном, что расположилось позади неё, обрамляя сухощавую фигуру.        —Я по поводу… — договорить Игорю не дал невозмутимый и прямолинейный, как лезвие ножа, тон.       — Сергея Разумовского, — две тонкие полоски под римским носом, густо накрашенные малиновой помадой, скривились в ничем не прикрытом раздражении. — Мне сообщили. Так, и что конкретно вас интересует? Я же полагаю, вы не из органов, — она прошлась оценивающим взглядом по лицу Игоря.       — Нет, — он стойко выдержал зрительный сканер, и наклонился, уперев локти в стол, — из частной организации, специализирующейся на личной безопасности.       — Но чего-то ваш наниматель вам не сказал, так? Иначе, сидели бы вы здесь сейчас, — её насмешливо-надменный тон начинал раздражать, будто тётка действительно видела его помыслы насквозь и глумилась, постукивая тонкими пальцами по документам, лежавшими перед ней. Смысла юлить не было, поэтому Игорь решил быть предельно откровенным.       — Мой источник сообщил некоторую интересную информацию, вот хотелось бы поподробнее узнать, так сказать, из первых рук. Не за просто так, конечно же, — мимолетный блеск во взгляде напротив придал уверенности в выбранной линии поведения с этой дамочкой. Пора было хватать этого быка за рога.       Игорь потянулся к внутреннему карману куртки, выудил оттуда потрепанный временем, сложенный вчетверо лист бумаги, и протянул его директрисе. Лицо Веры Леонидовны (как гласила табличка на двери) из восковой маски тут же вытянулось, но всего на мгновение. Игорь знал эту эмоцию — узнавание. То самое, которое ледяным душем хлещет, будто розгой, по всему телу, заставляя внутренности боязливо сжиматься. Гром не хотел, но собственную победную ухмылку скрыть не смог. Пальцы-ветки сжимали пожелтевший рапорт о происшествии в далеких лихих девяностых, улику сопричастности, которую скрывали слишком долго, и не без веских на то оснований. Но деньги решали, если не всё, то многое.        — Расскажите мне про пожар и Олега Волкова.

***

      Поразительно даже: стоило Волкову оказаться чуть ближе, чем подразумевали приличия и знания сироты о личном пространстве, в Серёжу будто дьявол вселялся. Олег лишь скалился, знал ведь, как действует на друга, взглядом чёрным сверлил. Разумовский будто на сеансе лоботомии находился при каждой такой встрече.       Руководство знало, что творится в стенах «Радуги» и с лишь с тревогой оглядывалось, когда темная высокая фигура возникала из ниоткуда в коридорах совершенно безрадужного казенного дома.       — На этого, Волкова, — с презрением выплёвывала на собраниях педсостава директор, — никакой управы. Мы такими темпами проснемся завтра, а на ясене, который у входа посажён, вместо кошек люди висеть будут!       — Помилуйте, Вера Леонидовна, ну да, мальчик агрессивный, вспыльчивый, но мы же не можем его насильно в семью отдать! От него отказываются все!       Директриса на подобные высказывания только цокала языком недовольно, но на самом деле и подумать не могла, как близко окажется к правде ее неосторожное предположение.       Через неделю узнали о пожаре, что приключился в посёлке, который совсем недалеко от детдома располагался. Вся округа на ушах стояла, когда выяснилось — заживо в сарае сгорело трое местных детей, воспитанников «Радуги», всем было по четырнадцать лет. И как же удачно — каждый из них в разное время был замечен в конфликтах с Разумовским, из которых он всегда еле живой выходил. До появления в жизни нелюдимого, затюканного мальчика наилучшего защитника — Олега.       — Ну же, покажи им, что ты не жалкий, — голос, вкрадчивый и тихий, почти на грани слышимости вплетался в разум и зарождал семена ненависти к тем, кто непростительно долго унижал и заставлял быть тряпкой. — Сделай это! — от грозного рычания у Сергея кровь в жилах застыла, а глаза налились гневом. Руки, непослушные и как будто не его совсем, потянулись к спичечному коробку в кармане; чиркнула яркой искрой вспышка, и дерево занялось пламенем.       — Убей, — прошелестел голос, и Серёжа не помня себя, кинул подожжённую спичку на ступени сарая. Он очень хотел убежать, позвать на помощь, да кинуться к треклятому замку на двери и отпереть ее, но грубые и сильные руки удерживали, прижимая к земле, не давая и шагу ступить. Огонь карабкался по стенам сарая и петлял, как заяц, вспыхивая новыми очагами. Вылизывал сухое и старое дерево, с удовольствием похрустывая им. В глазах Серёжи стояли слезы, но он не дал им упасть. Изо всех сил впился кривыми, обкусанными ногтями в кожу — Тень не победит, не увидит как душа маленького ребёнка рассыпается пеплом, не упьётся своим триумфом до пьяна. Сглотнув вязкий ком в горле, он молчал и с тяжело бьющимся сердцем смотрел на горящий сарай.       Послышался треск раскалённого стёкла — узкие окошки под самой крышей, не выдерживая жара, лопались и впускали смертельный воздух внутрь. Из сарая повалил чёрный дым, а в легкие и нос ударил запах жаренной плоти. Серёжа услышал истошный, продирающий до нутра вопль, от которого сердце проваливалось в желудок, переставая стучать. Источник звука понял не сразу.       Потому что кричал он сам.