2Top

#4. Когда Шото хочет большего Иногда Кацуки кажется: его недостаточно. Как будто его не может быть достаточно. Как будто его никогда не будет достаточно для Шото. Не поймите неправильно, ему нравится, каким чувствительным, каким неприкрыто прилипчивым бывает Шото. Наваливается Кацуки на спину, прижимается к нему на диване и обвивается вокруг Кацуки, как чертов осьминог, когда они ложатся спать. Но даже когда они вдвоем и Кацуки смотрит на него с обожанием, в глазах Шото есть кое-что. Некая жажда большего, всегда большего. Больше чего именно — он не знает. И Кацуки вовсе не прирожденный даритель любви. Он резок по — и без того острым — краям. Быстро огрызается и медленно извиняется. Он делает все возможное, все, что в его силах, но что делать, когда всех твоих сил недостаточно? Он знает глубокую, ноющую дыру в форме сердца, которую оставило воспитание Шото. Знает ее досконально. Иногда кажется, что эта яма бездонна. Ее никогда не получится заполнить, как бы Кацуки ни старался, потому что его попыткам не достает ни поцелуев, ни объятий, ни «Я люблю тебя». — Ты когда-нибудь думал, что мог бы быть счастливее с кем-то другим? — однажды вслух размышляет Кацуки, примерно через полгода после начала их отношений. Шото отлепляется от его бока. С пустым лицом спрашивает: — С чего ты это взял? — Я просто… — Кацуки расправляет плечи. — Не совсем… идеальный партнер. Который тебе подходит. Неважно. — Сбоку становится холодно. Все еще с ничего не выражающим — вероятно, намеренно — лицом Шото снова спрашивает: — Это какой? — Я не такой, как чертов Деку или Очако. С душой нараспашку, и я не… мягкий, или нежный, или милый. — И что? Я все еще не понимаю, в чем проблема. — Ты заслуживаешь большего, — ворчит Кацуки, отводя взгляд. — Ты заслуживаешь того, кто подарит тебе весь мир. — Это твой способ порвать со мной? — Шото, возможно, пытается скрыть боль в голосе, но безуспешно. — Нет! — быстро заверяет Кацуки. — Черт возьми, нет, Шу. Извини. Я даже не знаю, что говорю. — Он раздраженно проводит рукой по волосам. — Ну, я, определенно, тоже, — дуется он. — Не представляю, кто относился бы ко мне лучше. Кацуки открывает рот, чтобы возразить, но Шото перебивает его. — Ты готовишь завтрак каждый раз, когда я остаюсь на ночь, и делаешь мне массаж, и складываешь мое белье после стирки, потому что я ненавижу это делать, и ты слушаешь меня и позволяешь все время докучать тебе. Объективно так и есть. — Но я так злюсь из-за этого! Я не люблю телячьи нежности, ненавижу публичные проявления чувств, которых ты, я знаю, хочешь еще больше и… — И что? — Шото пожимает плечами, прерывая его. — Ты все равно это делаешь. Делаешь то, что я от тебя жду. Вот почему я знаю, что тебе не все равно. И, кроме того, отношения — это двустороннее взаимодействие. — Голос Шото смягчается. — Как думаешь, почему я все время тебя обнимаю? — Потому что тебе это нравится? — высказывает Кацуки свое лучшее предположение, хотя у него ощущение, что это еще не все. — Ладно, ты меня раскусил. Но это не единственная причина. Я делаю это, потому что знаю: тебе это тоже нужно. — Мне это не нужно… Шото закатывает глаза и с теплом в голосе продолжает: — Нужно. Перестань отрицать. Просто не стал бы делать, потому что для тебя это тяжело. Но это нормально. Я вижу, как ты пытаешься. Кацуки теряет дар речи. Он понятия не имел… Вообще. Что Шото думал обо всем этом. Что он так проницателен. Что он терпеливо ждал Кацуки, делая все возможное, чтобы помочь ему. Эмоции, как теплое одеяло, океаном накрывают его с головой. Совершенно неожиданно для себя Кацуки впервые произносит: «Я люблю тебя». Улыбка Шото — это самое главное, когда он говорит: — Я тоже тебя люблю. Возможно, сейчас всех сил и стараний Кацуки недостаточно, но он совершенствуется. Он все еще замечает голод в глазах Шото, но теперь он также видит, насколько они полны и другими чувствами, когда Кацуки подает завтрак, когда в чем-то угождает Шото, когда останавливается, чтобы погладить кошку, или переступает через себя и берет Шото за руку. #5. Когда Кацуки хочет большего Третий курс. Кацуки приглашает Шото на свидание. Шото говорит «да». Абсолютно ничего не меняется, кроме того, что они время от времени обжимаются по углам и целуются взасос. Поначалу Кацуки это вполне устраивает. Они друзья, которые целуются. Вот что значит иметь бойфренда, верно? Но время идет, и он замечает, как ведут себя другие пары. Замечает их непреднамеренную близость. Публичные проявления чувств. Во время обеда они что-то шепчут друг другу на ухо, держатся за руки, хихикают, их улыбки теплее солнца. А когда Шото смотрит на него… в большинстве случаев — ничего. Глухая стена льда. Он знает — это мучительно больно, но он знает — историю Шото. Его угробленные отношения дома. И в любом случае не похоже, что в семье Кацуки все было идеально. У каждого свое дерьмо, но среди всего дерьма Шото и вправду вытащил самую короткую соломинку. Так что это понятно: не знать, как выразить свои эмоции. Свою привязанность. Как выразить любовь. Кацуки предполагает: Шото просто нужно время, время, чтобы довериться и обрести уверенность, потому что, когда они вдвоем, когда целуются, неуклюже ощупывая друг друга, как подростки, Шото словно пылающий огонь. Так что дело не в том, что он не нравится Шото, заключает Кацуки. Он просто… Шото. Но даже так. Несмотря на это. Это разъедает его изнутри. И не то чтобы ему чертовски легко держать Шото за руки или целовать на людях. Статисты не оставили бы это без внимания, только и жди шуток и подколов. Но Кацуки в любом случае отчаянно хочет сделать это, хотя бы для того, чтобы по-настоящему, по-настоящему знать, что они вместе. Получить последнее подтверждение, сделать это как можно более публичным. Получить шанс покрасоваться Шото как своим парнем. Но он не хочет как-либо на него давить. Шото заслуживает лучшего. Поэтому Кацуки молчит, позволяет этому зреть внутри и разрастаться в чудовищного зверя с каждой неуверенностью, каждым новым маленьким сомнением, каждым «что, если». Пока однажды зверь не побеждает. Ничего особенного не предвещало срыв. Просто еще один обычный день. Они зависают в комнате Кацуки: Шото, лежа на кровати, читает какую-то мангу, в то время как Кацуки сидит за столом, не в состоянии сосредоточиться на домашнем задании по математике. — Эй, Шу. — Его голос звучит более низко и мрачно, чем он хотел. — Хм? — Шото не поднимает глаз. Его тон ничего не выдает. — Как по-твоему, мы кажемся парой? — Кацуки тщательно подбирает слова. Шото медленно садится, откладывая мангу. — Мы и есть пара. Я не понимаю. — И снова непроницаемая стена льда. — Я просто… — Кацуки сжимает и разжимает ладони, пытаясь разобраться в смутных чувствах и спутанных мыслях. Облечь их в связные слова. — Как… Деку и Киришима. Они вместе меньше, чем мы. Ты видел их вместе? Шото кивает. — Тогда ты знаешь, какие они. Теперь ты понимаешь? — Эм. Не совсем. О чем ты? — О нас! О тебе и обо мне! — Теперь Кацуки начинает раздражаться от ощущения собственного бессилия. Разговоры никогда не были его сильной стороной, да и Шото тоже. Боже. Они — катастрофа. — Что о нас? — Лицо Шото, его голос — в них опять абсолютно ничего. Кацуки невольно задается вопросом: это его обычное состояние или он сейчас намеренно скрывает то, что чувствует. — Мы… ты… аргх! — Кацуки бросает карандаш на стол. — Я не понимаю, что происходит. — Ровно. Сухо. Это сводит Кацуки с ума. — Как будто мы просто… друзья. А потом мы сосемся, и ты такой… страстный. Но потом мы снова просто друзья. Кроме этого, нет ничего, что показывало бы, что у нас отношения. — О. — Глаза Шото, как всегда, пусты. — А что еще должно быть? От его вопроса у Кацуки разрывается сердце. Мысль о том, что Шото так долго был отрезан от каких-либо нормальных отношений и у него даже не было представления, что искать… эта мысль ужасна. От этого у него болит грудь. Шото продолжает: — Мы должны быть больше похожи на Киришиму и Мидорию? Не знаю, хочу ли ходить на свидания на пляж. Ты же знаешь, я легко сгораю. Он так наивен, что это причиняет боль. — Как и Деку, но это… не то, что я имею в виду. Черт. — Он выдыхает. Шото — все та же глухая стена. И так трудно даже попытаться поговорить об этом, и она не облегчает задачу Кацуки. — Я просто хочу, чтобы ты смотрел на меня. — Но я смотрю? — Голос Шото кажется растерянным, и только благодаря годам изучения, как его интерпретировать, Кацуки улавливает, что он тоже встревожен. Черт. Теперь Кацуки заставляет его переживать, и он даже не может, блядь, сформулировать мысль достаточно хорошо, чтобы не напугать Шото. Кацуки со вздохом проводит рукой по волосам на затылке. — Давай немного отмотаем назад. Нам не нужно быть похожими на другие пары. Мы должны быть самими собой. Но мы… Тебе не кажется, что мы могли бы стать чем-то большим? Шото отворачивается к окну. — Разве нас недостаточно? Черт! Почему он в этом так плох? Шото заслуживает гораздо большего. Почему он вообще жалуется, когда уже выиграл джекпот? — Да! То есть нет! Аргх, я имею в виду, нас достаточно! Я просто… Забудь об этом. — Кацуки снова берет карандаш и взволнованно барабанит им по блокноту. Тук-тук-тук-тук-тук. Тишина растягивается, становится напряженной и неловкой. Тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук. Шото тот, кто нарушит повисшее между ними молчание. — Я не знаю что, но что-то не так. Я не понимаю. Но хочу понять. Шото бросает взгляд на Кацуки, на мгновение в его глазах мелькает уязвимость. Он пытается. Он так старается, Кацуки видит это. Он уже знает его достаточно хорошо, чтобы понять, что Шото дается с трудом, и чувства — любого рода — определенно возглавляют этот список. Кацуки спокойно кладет карандаш и делает глубокий вдох. Наверное, ему следовало тщательнее продумать разговор. Возможно. Но теперь слишком поздно, поэтому остается только сделать все, что в его силах. И лучше бы «всему в его силах» быть чем-то чертовски хорошим. Болтовня — это чушь собачья. Действия? Вот что они оба понимают. Кацуки встает, садится рядом с Шото, загораживая ему окно. Когда Шото вместо него переводит взгляд на пол, Кацуки по-настоящему хочет урыть себя в землю за то, что заставил его прятать глаза. Вместо того, чтобы погрязнуть в самобичевании, Кацуки обхватывает ладонью его щеку и, повернув лицо к себе, смотрит на Шото так нежно, как только может. Мягкость дается Кацуки нелегко, но черт его подери, если он не сделает для Шото все возможное. — Можно я тебя поцелую? — спрашивает он. Он никогда не спрашивает. Но сейчас особый случай. Шото кивает, и Кацуки наклоняется, прижимает их губы друг к другу. Как это часто бывает, они довольно быстро заводятся. Языки, и зубы, и пальцы, царапающие кожу на затылках, и прикосновения — энтузиазма через край. Когда они отстраняются, Шото смотрит на него так мягко, так ласково, одурманенно и — черт. Именно это он и имеет в виду. Вот чего он хочет. Эта маленькая улыбка — для него все, что нужно, и ему нравится, что он тот, кто ее вызывает. — Это то, чего я хочу для нас. Но все время. — Ты хочешь, чтобы мы чаще целовались? Вау. Шото и правда не понимает. — Не совсем, детка. Что ты сейчас чувствуешь? — Приятно. Тепло. Трудно сдерживать свой огонь, когда мы целуемся. Хорошо. Возможный прогресс. — Что значит «сдерживать огонь»? — Это как… — Шото прикусывает губу, и прежняя уязвимость вспыхивает в его глазах. — Я просто так счастлив. И так… переполнен. Чем-то хорошим. Я не могу сдерживать это, как обычно, и поэтому мне становится очень жарко. Блядь. Как он может в одном и том же предложении так не задумываясь признаваться и в чем-то столь глубоко личном, и в том, что он активно и постоянно это подавляет? Его двойственность заставляет Кацуки снова влюбляться в него. — Кацуки? А, точно. Он пялится. Как он должен к этому подойти? Кацуки не хочет, чтобы выглядело так, словно он его критикует, или нападает, или обвиняет. Он просто хочет, чтобы Шото понял: ему не нужно прятаться. Контролировать. Подавлять. — Почему ты обычно держишь это в секрете? Шото поднимает голову. — Потому что… — Он замолкает. — Не знаю. Этого просто… много. Я привык так делать. Выпускать наружу страшно. С каждым словом кажется, все больше что-то проступает в его обычно пустых глазах. Сейчас они слегка расширены. — Ничего не могу с этим поделать. Это так интенсивно. Но и также… Приятно. Чувствовать это тепло. Кацуки ждет, когда он продолжит, если захочет. — Так что, может быть… мне стоит просто позволить себе чувствовать тепло, когда захочу? Он спрашивает так, как будто это какая-то революционная концепция, а не что-то обычное для любого человека. — Черт возьми, да, стоит так и сделать. — Хм.

* * *

Теперь Шото больше не уклоняется от его руки, а тянется к ней, чтобы взять в свою. Впервые за сто лет Мина смеется над тем, как они оба покраснели, но это так приятно, что Кацуки все равно. Теперь Шото улыбается Кацуки в кафетерии просто за то, что он дал ему свою булочку или пудинг, и Кацуки кажется, словно Купидон снова выпустил в него целый заряд. Теперь от тепла ледяная стена Шото медленно тает, и Шото позволяет ей исчезать, с каждым днем по чуть-чуть освобождая все больше огня.