Повеситься в пыльном шкафу

Бытует в народе мнение, что если человек всегда улыбается, шутит и всех поддерживает, убеждая смотреть лишь на светлую сторону луны, то он оптимист. А ещё, что эти самые оптимисты не плачут. Может быть, так оно и есть. И живут в неком розово-радужном мире загадочные крылатые звери, порхающие с цветка на цветок и разбрасывающие вокруг конфетти из сахарной ваты. Но Микки их пока не встречал. Он сидел на унитазе, заперевшись в ванной и выкрутив вентиль душа на максимум, давился соплями, страшно желая их проглотить, подавиться и, наконец, заткнуться. Шишка на затылке ныла зверски, пульсируя где-то в висках, колко, как попкорн в микроволновке. «Пиу-пиу-пиу» — бьются вздутые зернышки в черепушку. А Майки смеётся. Ржёт, заливая ладони слезами и глотая сопли, и сидит на толчке. «Как я вообще до этого докатился?» «В горку, Майк.» «Заткнись, тебя не спрашивали.» «Правда? Но у кого тебе ещё тут спрашивать? Мой бедный, маленький друг…» «Завались, блять!!!» От трёх ударов по виску жестяная раковина расцвела чёрными мошками, зато болезненно пульсирующую черепушку затянуло спасительным вакуумом тишины. Если бы Микки решил однажды поставить точку, то первыми в списке побудивших его на то причин стояли бы белки. Серьёзно, вы когда-нибудь видели их вблизи? Такие жуткие глазастые твари… А как дёргаются их мохнатые щечки, сотрясая гроздья тонких вибрисов, пока под якобы миловидной шерсткой ходят желваки?! Клацают — «клац-клац-клац-клац» — гигантские, в пол морды, зубья, измельчая в труху несчастный орешек, застывший меж хищных когтей? Считаете, цепкие лапки хоть раз отпускали схваченный жёлудь в приступе милосердия?! Не-ет, я так не думаю… Но самое страшное наступает, когда дёргается большой пушистый хвост. Прожорливое нечто смотрит на твой панцирь из чёрной глубины и думает: «вот бы ты был гигантским орехом…» Именно им ты себя вдруг почувствуешь. Нехотя, изо всех сил, очень-очень жалея, пока розовый носик зверька томно дёргается и белка прыгает!.. От мыслей о такой жути повеяло холодом, и Микки повернул кран, чтобы погрузить комнатушку в белый, оседающий на кожу жар. Согреться. Он не знал, сколько просидел так, вдыхая тяжёлый, влажный пар, пока в его обитель не ворвался настойчивый стук снаружи. — Эй, Майк, ты выходить собираешься?! Донни редко звучал так раздражённо… Ну, если не считать каждый раз, как младший из братьев оказывался на расстоянии вытянутой руки от священных реактивов. То есть в любую их встречу в доновой лаборатории. — Я съел пиццу с анчоусами, ананасами и арахисовым маслом, Донни! Поверь мне, ты не хочешь сейчас в эту комнату! — весело и нараспев возвестил «Прикольштейн», смахивая белую завесу с зеркала. И вздрогнул. Это было по-настоящему жуткое зрелище — то, насколько его расплывшиеся в голливудском «сы-ы-ыр» губы не сочетались с серыми, точно выцветшими, больными глазами. Яркая, будто только содранная с апельсина кожура, маска отвлекала, цепляя взор, но кому как ни её обладателю знать, куда смотреть? Капилляры вздулись, грозясь покрыть краснотой белок, и весельчак горько хмыкнул. «Возрадуйся, Раф! Сегодня на ужин лазанья по-сицилийски, с двойным луком и перчиком чили. Только попробуй потом сказать, что я не твой любимый брат!» «Но ведь его любимый брат Лео, не так ли?» «Заткнись! Лео и мой любимый брат!» — Микки! Мне надо… Понимаешь?! — по ту сторону раздался скрежет, словно кто-то силился процарапать дырку над дверной ручкой. И младший ниндзя вздохнул, совсем по-леовски выверено. Точно ему на панцирь водрузил весь мир. «Тяжело быть самым старшим, когда ты отвечаешь за всех и не имеешь права на провал. И тяжело быть самым младшим, когда за тебя отвечают все, и потому ты не имеешь права на свои проблемы, да, Майк? Поди скажи им, как тебе одиноко, мой бедный маленький друг…» Пальцы сжались в кулак и, размахнувшись, он хотел было вмазать костяшки в бледно-серую плитку, чтоб на неё брызнуло густым и ярким, как масляная краска цветом, оставив отпечаток на стене монохромного мира. Вытеснить из себя эту тоску, серной кислотой разъедающую нутро, одиночество, которое он не должен был испытывать. Ну, подумаешь, треснул Рафи по башке разок… Первый, что ли? Чего рыдать-то? «Но ты же был совсем не виноват, малыш. Просто Рафи поцапался с Лео, а ты слишком громко смеялся над «Том и Джерри»… — Панцрь, Микки, я сейчас дверь сломаю! — Занято, Донни! Найди другой туалет! — У нас один туалет! И ты сейчас в нём!!! Микки!!! В зрачках напротив померкла чёрная бездна, мягко укрытая вновь запотевшим стеклом. Воздух со свистом прошёл сквозь зубы. На какую-то сотую часть себя, на дернувшуюся в сторону фалангу, представилось, как распахивая дверь, он с горестным ревом падает Дону на грудь, выплескивая заплетающимся языком обиду. Рассказывает, как трескал попкорн, жмуря заплывший после неудачного блока на тренировке глаз. И как жестоко ему в висок въехал чужой локоть, со столь же трепетно ласковым: «Нехер ржать!» — предложением. Конечно, бунтарь не поделил что-то с лидером, а по башке, как всегда прилетело Микки! Почему? А потому что потерпит! Ему ж не впервой! И чего рыдать-то?.. — Микки!!! — Uno momento, бро! Я вы-хо-жууу! — иногда он сомневался в том, что это его голос. Такой звонкий и сочный, как хруст спелого яблока на зубах, до того сладкий, что даже не верится! И хочется пробовать ещё и ещё. Разве он может так говорить? На самом деле? Или нет? Что, если это вовсе не он? Что, если Микки заперт в этом зелёном, трепалом монстре, за мандариново-яркой чертой и карапаксной темницей. И всё, что у него есть — два мутных, стеклянных окна в окружении светло-голубой радужки? Нажать на смыв. Сполоснуть опухшее, веснушчатое лицо ледяной водой. Щелкнуть замком. — Слава Дарвину, наконец-то!!! — врываясь вприпрыжку, за шкирку выпихивая мелкого в коридор. Микки ехидно смеётся, косясь на чужие зажатые ноги и хватку на обмотке посоха, но замолкает, едва перед носом схлопывается дверь. «Зачем я это делаю? Как давно я это делаю? Почему?» Вопросы, на которые он знает ответы, но не устаёт повторять в пустоту. Грохот игрального автомата снизу подсказывает, что особых угрызений совести «красный» не испытывает. И с чего бы, собственно? Ноги уныло шаркнули, собрав пыль с пола балкончика и «черепашья домохозяйка», молча, отметила ещё одну галочку в мысленном списке дел на ближайшие выходные. Конечно, можно попросить Лео, он не откажет. Он никогда не говорит «нет», на все вопросы отвечая мягкой, всепонимающей улыбкой, свежей и светлой, словно первый солнечный луч над сумрачным васильковым полем. Уже после размыкаются уста и изрекают невероятную чушь, приправленную щепоткой восточной философии. Лидер отложит катаны в сторону, попросит прощение у мастера Сплинтера (за отказ от их редких, но таких дорогих отцовскому сердцу совместных медитацией), сообщит Донни, что разработку новой стратегии противостояния клану Фут придётся отложить на завтра, дозвонится до Эйприл и, раскаиваясь во всех смертных грехах, перенесёт занятие, после волоча понуро ноги, откроет рот и скажет: «Знаешь, Раф…» Потирая свежий фингал под лучисто-сияющим кобальтовым глазом, мечник подберёт ведро и швабру и спросит с неизменной улыбочкой: «Где убраться, Майки?» Донни, увлекаясь очередным экспериментом забывает, какой сегодня день недели, а требовать чего угодно от Рафа — слишком извращенный способ самоубийства, доступный лишь истовым мазохистам и святым угодникам, вроде Лео. Так что, ничего не остаётся, кроме как смириться с злодейкой-судьбой, да протирать пятками светлые полосы на внезапно запыленной плитке. Тоже серой. И стены какие-то блеклые… Может, покрасить? В нежно-персиковый или жёлтый… Насыщенные, жёлтые стены, такие, знаете, как лимон? Прозвучавший следом за мыслеобразом тихий смех мог бы напрячь чуть больше, но, кажется, организм исчерпал суточный лимит нервных клеток. В родном гнездышке царил привычный, милый сердцу бардак. Разбросаны по полу шмотки, давится шарфом комод, пустынно шуршат по ковру упаковки от чипсов. Верным Барбосом под стопу метнулась жестяная банка вчерашней колы, предупредив столкновение пальца с запутавшимся в мягком ворсе простым карандашом — одним из десятка дезертиров, покинувших пенал через дыру. Листы, расписанные живописным грязным, валялись тут же, чуть в стороне. Помнится, ещё с неделю тому назад Микеланджело их тщательно прятал, трясясь: что будет, если кто-то вдруг наткнется и спросит: «Микки… А что это тут… Такое?» Придётся неубедительно лепетать под призмой братской проницательности. Но потом он задумался: «А как часто Лео заходит в мою спальню? А Донни? А Раф? Мастер Сплинтер? Да кто-нибудь за последнее месяца три?» За неимением сверчка в ответ жужжала муха, тоскливо дрогнув в паутине, сплетенной добрым Камадзи в гнутой, ободранной вешалке в приоткрытом шкафу. И тогда Майки перестал заталкивать разрисованные листы в толстенные папки, распиханные по тумбам и в углах письменного стола. Вырванные глаза, намотанные на шест кишки, стекающие по цепи кусаригамы внутренности, и печень, жидко пульсирующая комом надорванной плоти на остриях парных саев… Иногда органы валялись подгнивающей кучей, застрявшей на решётке водостока, надгрызанной крысами, тараканами, крокодильчиками и прочими обитателями канализации. Порой тела взрывались, растрескивая ржавые от крови кости и лопая тонкую, хрустящую кожу… В таких работах Майки рисовал их лица — краешки, выцепленные меж масок вытаращенные белки и сломанные судорогой брови. Но золотой фонд коллекции сочетал в себе зелёные и коричневые тона. Как тот, над которым, не касаясь холста, порхали ладони теперь. В левой — чёрная, маркая тушь. В правой — попеременно мелькали цветные карандаши, мелки, пастель… О, так неправильно. Но выразительно, ярко и тошнотно броско. Чтобы рычащий, клокочущий зверь, оскаливший блестящие голодной слюной клыки, насытился. Чтобы поверил и прекратил накидывать калейдоскопы кадров под зажмуренные веки. Реяла на ветру мягкая, безвольная лента, самым кончиком вмокая в тёмную лужу. Три крупных пальца скрутило, вывернув напряжением натянутых до предела мышц. Когти царапали пластрон, оставляя ободранную кожу на старом зигзаге скола… Широко распахнутый рот, язык, лижущий шрам над губой, в попытках урвать хоть глоток кислорода, но самое выразительное — мутные от соли изумруды, молитвенно сверкающие в лицо своему убийце. Да, Микки ни разу в жизни не видел такого выражения у старшего брата. Но отчего полагал, что если пережать нунчаками трахею, именно так он и станет смотреть. Мурлыча под нос последние куплеты «Yesterday», Микеланджело разогнулся, с удивлением отметив громко хрустнувшую спину. Жалобно заурчал живот, изо всех сил намекая, что пора бы взяться за кухонный нож и соорудить лазанью… Ммм, красота! Под маску, цапнув небесную синь и пощекотав кончик носа, скатилась солнечная улыбка, склеив «моментом» щеки. С радостным кличем подросток подскочил на ноги, рванув к своей «святая святых». — Молитесь на бога кухни, парни!!! Ужин через два часа!!! — Сейчас-то нахрена орать, бестолочь?! — Люблю тебя, Рафи-бооой!