Повеситься в пыльном шкафу

Крик застывает в глотке. Знаете, это чувство наступившей на горло ангины? Внезапной, колючей, перехватившей язык наждачной бумагой и поймавшей все слова, звуки и даже неосторожно-глубокий вздох в клетку колючей проволоки? Майки не болен, и его колотит не лихорадочный жар, но мертвецкий холод. К телу липнет мокрая простынь и руки все в вязкой, такой вязкой крови… «Нет!!!» Он подрывается, вбиваясь макушкой в изголовье, но не чувствует боли — слишком громко тельмяшется сердце в груди, разрывая гормонами мозг. Ноги путаются, схваченные капризным одеялом, и черепаха кубарем слетает со смятой постели, отталкиваясь влажными руками от кусучего, захламленного ковра и в прыжке долетает до стенки, едва не мордой вбиваясь в выключатель. «Нет-нет-нет-нет! Пожалуйста, нет!!!» — воет на одной ноте всё существо, пока по щекам катятся крупные градины слёз. Его руки мокрые. Его руки липкие. Его руки солёные и грязные. Но не от крови. На них только прозрачный и клейкий пот, и когда целую вечность спустя ослепшие от ужаса зрачки это замечают… Майки съезжает на пол, оставив на сбитой побелке очередную размашистую борозду — двадцатую, тридцатую по счету? Его колени плотно прижаты к пластрону, и сам трясётся, содрогаясь рыданиями, не зная, чего в слезах этих больше — отчаяния или облегчения? «Да за что же?! Почему я?! Почему я?! Как я мог?! Панцирь, ну какого панциря, Лео?!» Перед внутренним взором, как живая встала родная и тихая, мурчаще-мягкая улыбка, блестящая сиреневым снегом в кромешной темноте. И горящие лунным светом полярные звезды, сразу две, на чуть сонном, но таком ласковом и понимающем лице. Почти таком же, как прохладные, нежные кисти, втягивающие в объятия. И нигде, во всем свете, нет места теплее и безопаснее, чем в кольце этих рук. «В чём дело, Микки? Кошмар присни… …лся, мой маленький, бедный друг?» Он бы заорал дурным голосом, как бы не незримая длань, сжавшая точно под кадыком. И из широко раскрытого рта вырвался лишь невнятный писк. «О, Господи, всё! Донни, мне нужна помощь! Таблетки, ток, лоботомия — просто заткни его!!!» Не поднялся, а взлетел, захлопнув дверью, оставив затхлую комнату и тихий, жужжащий жёлтый свет за спиной. Где-то левее, за стенкой всхрапнул, ворчащий потревоженным медведем Раф, со скрипом гамака перекатившийся на другой бок… Но Майки прошерстил мимо, не заботясь о скрытности, словно за ним по пятам гналась взбешенная свора. Он дёрнул круглую ручку раз, другой и на третий почти вырвал латунь из крепления, только теперь сообразив, что поворачивает её не в ту сторону. В комнате умника тихо, темно и пахнет книжной пылью, как в старинной библиотеке. Младший без зазрения совести врубает яркий потолочный плафон и сам дважды моргает сослепу, но разомкнув опухшие веки… Видит, что спальня пуста. Небрежно застелено светло-голубое покрывало в крошечных мишках-тедди, и понуро согнута настольная лампа над распахнутой посредине энциклопедией. Такой толстенной, что её можно было использовать сразу в двух назначениях — как орудие убийства и пытки — весь арсенал средневековой инквизиции удавится от зависти. Полки-книжки-книжки-тумбы-полки-книжки… «Ну, Донни-то точно мазохист…» — чиркнуло улыбкой по губам. Поскрипев босой ногой по мягкому, пружинящему-резиновому покрытию, «рыжий» подобрался вплотную к пустой кровати и, не сдержавшись, сунул руку под подушку. «Теория Всего», Стивен Хокинг. Внутри, ожидаемо, не мелькнуло ни одной яркой картинки, и, взвесив на ладошке лёгкую (в порядке исключения?) книжицу, Майк сунул её обратно, пригладив мягкую обложку там, где были вытесаны буквы знакомого имени автора. «Где-то я уже слышал… По телеку?» Сердце не спешило покинуть уютную клетку рёбер, пот, прилипший к коже солёной плёнкой просился в душ, а жуткий, пугающий до обморока голос и вовсе чудился игрой воображения. Так стоит дёргать почём зря семейного врача? Отвлекать от ночных бдений над тайнами вселенной, срывая витающий в эвфемизмах разум с небес на землю? «Ммм… Я принесу ему кофе! Крепкий, с молоком и тремя столовыми ложками сахара! А сам попрошу снотворного… Ну, проси-проси… … и валерьяночки.» Мимо Лео красться пришлось на цыпочках — чуть приоткрытый сумрак комнаты и чуткий сон лидера убийственно сочетались со скрипящими перекладинами лестницы. Майки затаил дыхание, задев карпаксом зазвеневшую железку, но. слава матери мутации, всё обошлось. На кухне всегда горел приглушенный ночник на случай, если мастер Сплинтер захочет попить. Но сказать честно, «шеф-повар» здесь превосходно ориентировался и с завязанными глазами, а потому желанная баночка с молотым кофе возникла в руках как по волшебству и так же мистически испарилась, оставив ароматный след в широком пятнистом тазике. Мелькнул белый сладенький порошок, смешавшись, и булькнул, закипая, чайник. «В принципе, не обязательно говорить всё. Просто… Что голова болит в последнее время. И, что… снится всякое. Всякое?.. Белки.» — Иииии!!! — тихий шорох заставил мастера нидзютсу тонко взвизгнуть и в подскоке запрыгнуть на газовую плиту, вбившись бедным маленьким хвостиком в угол шкафа. Выставленный пред ним ночник, аки распятие пред изгоняющим дьявола, осветил дальний угол, в котором копошилось, попискивая крысиное семейство: жирная облезлая мать и трое, цепляющих друг дружку за хвост мышат. — Ууууф, ребята… Я-то думал вы белки… — промокнув сухой лоб ладонью, парень слез, болезненно потирая ушибленный зад. — Мерещится вот теперь… Жу-уть… К счастью, кружка-тазик в приключении не пострадала. Отпив на пробу получившийся яд, Микеланджело заключил, что он признанный, но недооцененный бармен-бариста и решительно посеменил к лаборатории. Из-под плотно прикрытой двери лился мерцающий, ультрафиолетовый свет.

***

— Аллоха, Дон! А ты чего не спишь? А неважно, я вообще-то так, по делу заглянул, не мог-бы-ты-помочьпонять, чтозкшмрсн… Что-о? Мальчишка влетел в святилище гения, с полпинка распахивая дверь, и пока вертелся волчком, пытаясь поймать выплескивающуюся через край кофейную жидкость — не видел старшего брата, но стоило напитку успокоиться, как голубые очи вскинулись… И застыли, примороженные к дикому зрелищу. Удобное компьютерное кресло отвернулось к монитору, скрывая лицо, но даже так, в скудном специфическом свете, ниндзя видел мелко дрожащие плечи и трепещущие кончики тёмных, почти черно-фиолетовых лент. — Дон-ни? — заторможено окликнул мелкий. И раздавшийся в ответ всхлип, приглушенный, прижатой ко рту ладонью прозвучал для Микеланджело контрольным в голову. Лазурно-голубые очи вспыхнули круглым сигналом «SOS», и он сорвался, метнувшись через всю лабораторию. — Ну-ну, братишка, что случилось? Иди сюда, обнимашечки… Всё хорошо будет, хочешь Лео позову? Нет? А я кофе тебе сварил, с молоком и сахаром, будешь? Вот, возьми, молодец, хороший мой, — щебет лился и лился, пока ловкие пальчики, всучив тёплую кружку, потянулись смахнуть горькие слезы, тыльной стороной ладони утерев с подбородка сопли. — Самый умный, самый смелый… Ну, чего же ты, Донни! Не плачь, а то я тоже начну! — М-м, Мик-ик-ки! — попытался открыть рот и оправдаться, сотрясаемый пуще прежнего, но не смог, прерванный секундным, крепким, как само земное притяжение объятием. — Да-да! Ещё как начну! Не веришь, а я уж-уже!.. — и, шмыгнув громогласно носом, ткнулся, клюнув губами широкий лоб. Кофе из чашки выплеснулся на пластрон. «Стихийное бедствие», — отметил Донатело, откинувшись назад в кресле и увернув лицо от лихорадочных поглаживаний по щекам, вискам и переносице. — Что случилось, бро? — в сотый раз прострекатало над ухом. И мутант сдался, поникнув, точно из него высосали все кости. — Эйприл. — Эйприл? На долю секунды в голове промелькнуло самое страшное, но нет, если бы Эйп попала в беду, умный братец не кис бы здесь бестолково! Скорее, они с Лео разработали бы план захвата очередного футовского форт-нокса, и недоумков, покусившихся на их подругу, осталось бы только пожалеть. Потому что, когда дело касалось близких, плюшевый зайка-ботаник Дин-Дон превращался в настоящего огнедышащего дракона, стерегущего ненаглядное золото. Уж Майки-то знает, моргая на старшего недоумевающими сапфирами: «Хлоп-хлоп», — и закусывая губу почти до крови. Знает, бахаясь на чужие колени, лицом к лицу. — Ай, Микки! — Что с ней случилось? Глаза под пурпурной маской цвета густой карамельной патоки из любимого батончика Twix, такие же сладкие и тягучие, и быть настолько покинутыми, брошенными, ломко-пустыми им совсем не идёт. «Рыжий» вглядывается в узор лопнувших капилляров и ерзает, пристраивая ноющий хвост меж острых коленей, упираясь ладошками в жаркий пластрон, чуть более светлый, чем его собственный. — Она… Она перепутала флешку. Дон деревенеет, тяжко сглатывая и жмурясь - слова каленым железом жгли глотку. Но распахивает веки, стоило отобрать удобно пригревшуюся кружку и поднести её к сжатым зубам. — Попей, сахар полезен. Умник мог бы привести десяток аргументов против данного заявления, дополнив отрицательным влиянием содержащегося в френч-прессе кофеина (больше, чем в трёх эспрессо), но не стал, благодарно кивнув и покорно отпив свой едва тёплый, любимый напиток. — И… Вместо данных о экспериментах Стокмена, она дала мне фотографии. Их с Кейси… Их с Кейси годовщина! Я, я знаю, что должен радоваться, но… Это так… «Никто не смеет доводить моих братьев до слез», — звучит в собственном разуме непривычно серьёзным тоном, услышав который, шутник бы вздрогнул, навсегда зарекшись смешивать ментол с мороженым и колой, как бы классно они не сочетались вместе. Но сейчас ему было малость не до того. Кто-то включил внутри мясорубку сразу на полную мощность и забыл поставить на паузу. И теперь в душе весельчака творилось такое, что хотелось передернуть рубильник и отключить, к крэнговой матери, свет. — Нет. Слушай сюда, Дон. Никому и ничего ты не должен, — отставить чашку в сторону, потому что сейчас она будет мешать. — Только вот… Знаешь, — взять опухшее, печальное лицо в ладони и уткнуться лбом в лоб, — хватит убиваться! Она девчонка, они такие! Поиграла и надоело. Хватит! Не играй по её правилам! В ультрафиолетовом свете оранжевая повязка выглядит буро-коричневой, но радужки яркие, огромные, бирюзовые. И они топят, без дна, находя самую суть и впиваясь настойчиво-требовательно. — Я думал… Я надеялся… Я просто хотел, чтобы меня полюбили! Хоть кто-нибудь! — шепчет им Донни, силясь отвернуться, потому что не надо сваливать всё на их солнышко! Самый младший, он же совсем ребёнок… — О, бро… Я люблю тебя! — чисто и честно, стиснув в липучих обнимашках, которыми Микеланджело лечит все невзгоды и болезни каждого члена семьи. «Только прости, разбитое сердце так просто не склеить, даже тебе.» — Да, не так, Микки! — А как? — Ты не поймёшь! По-взрослому! По-настоящему! — и с неожиданной злость отталкивает, вырываясь. Желая встать, сбежать, не отвечать на убогий допрос, выворачиваясь наизнанку перед тем, кто всё равно не в состоянии представить! Да и откуда? Чем?! Что вообще есть в этой пустой головешке сложнее пиццы и видео с котиками? — Я люблю тебя по-настоящему! — Нет же, тупица! Чтобы до звёзд в глазах, чтобы и в огонь, и в воду, чтобы она была всем, понимаешь?! Эта любовь! Без неё и дышать нельзя! И с постели не встанешь! А глаза прикроешь — видишь её лицо! И больно так, будто свежуют заживо, а отказаться от этой боли невозможно, потому что она — всё, что вас связывает! И ты пьёшь её, как нектар, как амброзию, и всё напиться не можешь! Потому что жажда по ней убивает! Убивает, а ты всё ещё жив какого-то чёрта! Вот так оно, понятно?! Ясно?! — рыдая, надрывая связки и сухожилия в крепком капкане, вдавившим в пластиковые подлокотники до жалобного треска. Рыба в силках, вышвырнутая на берег безжалостным морем, задыхающаяся, хлещущая шершавый песок мощным, высыхающим на солнце хвостом. — Понимаю, Донни, понимаю. Всё я понимаю, — горячий, жаркий шёпот в плечо, схвативший губами кофейные капли с пластрона, ударившего жёстким хитином по зазвеневшим зубам. — Нет! Ничего ты не понимаешь! Ничего, ясно! — дернуться в последний раз и обмякнуть бессильно, закрыв обречённо веки, осознав насколько глупо и жалко всё это выглядит. Хочет сидеть на нём, вдавливая желудок в панцирь и вытягивая, из самых вен это никчемное признание? И пожалуйста! Пусть хоть подавится! — Я знаю, что это химия, знаю что Oxytocin C43H66N12O12S2, а не помогает! Потому что я такой дурак! Я ненавижу её! — крик, разъедающий связки, обрывается едва различимым шёпотом. — Я… хочу, так хочу… Оно похоже на касание крыльев бабочки. Такое же лёгкое, невесомое, робкое. И прежде чем усталый, выжатый страстями и бессонницей мозг успевает его классифицировать… Обрушивается цунами. Из языка — гибкого, скользкого и безумно наглого, врывающегося, просачивающегося сквозь все заслоны до неловкого стука эмали, и смешанной вместе слюны. Из губ — обветренных, шершавых, царапающих лопнувшими корками и красным вкусом крови, подавляющих сопротивление, голодных. Из ногтей и мозолей под подушечками, сдавивших щёки до синяков и прижавших к спинке так, что шея ломит и край панциря врезается в затылок. Донни открывает глаза, Донни смотрит так сильно, что слепнет, глядя в чёрные бездны напротив и судорожно вдыхая узкими ноздрями чужой, столь же шумный выдох. «О, Панцирь! Шум!» Нет, ему определённо не стоило думать о всех этих сочных, лопающих, скользких, таких громких и чпокающих, пошлых звуках, и о том, как нещадно скрипит под двумя мутантами кресло! И ещё один Большой Взрыв спустя Микеланджело отстраняется, растянув меж горящими, истерзанными устами блестящую нитку слюны, пойманную длинным, отдающим в синеву в ультрафиолете, вертким языком. Он. Облизнулся. — Что?! — сипло и задыхаясь. — Что ты сделал?! Ты… Гений горит заживо, полыхая щеками, ключицами, шеей, и смотрит за этими сотнями чертей, пляшущими румбу в ехидном прищуре точно напротив. — Так ты хочешь, да, Донни? — томно мурлыча, следя за собственной шаловливой лапой, стекшей со скул на шею, кадык, вспыхнувший, когда по нему царапнули ногтями и ниже, ко всем ямкам и выемкам на пластроне, костяшками стукнув по центру груди, там где сердце, и съехав… Съехав… — Микки! — пищит, панически дергаясь, но куда там! Панцирь вплотную упирается в черную сетку, а невесомое касание неумолимо становится всё ощутимей, раздвигая такие податливые пластинки в стороны и бесстыдно-безжалостно сжимая сочащийся смазкой член. Донни срывается на ультразвук и замирает точно заяц, загнанный в угол лисой, заслышав довольный смешок. Хочет рвануть в сторону, втянуть голову внутрь надёжного карапакса и зажмуриться, да без толку! В мыслях крутится и крутится, по заезженной пластинке: «Это Микки! Микки, читающий комиксы! Микки, хнычущий и толкающий любимые мармеладки, как взятку, чтоб не решать задачки по математике! Микки, живущий на чипсах и газировке, рубящийся в приставку до температуры и красных глаз с соплями! Твой младший брат!» Упертые в чужие плечи руки безвольно подламываются в локтях, предательски прогибаясь и царапая, ходящие ходуном мышцы: «вверх-вниз, верх-вниз», — притягивая ближе. Палец огибает упругую головку, смазывая предэкулянт и остро давит ногтем на крошечную дырочку уретры, точно так, как Донни тащится, как будто где-то видел… И с зацелованных губ срывается придушенный, мокрый всхлип. «Господи!» Шумное дыхание холодит шею, и стоит зажаться — опаляет внезапным укусом, смачно втягивающим кожу во влажную глубину. До мурашек, до дрожи. Но шёпот над внутренним ухом в сто крат хуже и лучше: — Хватит думать, Дон. Я люблю тебя, понял? До звёзд, если нужно. И в огонь за тобой пойду, и в воду, и на смерть в один день согласен! — целует в щеку, тычется точно в зажмуренное веко, слизывая очередную слезу, и стекает ниже, размашисто, языком, оставляя новый засос над свежим. — У меня никого дороже нет и не будет! И если… Если нужно… Если нужно, чтобы сделать тебя счастливым… Я хочу это сделать. Потому что ты круче любой там девчонки! И десяти таких Эйприл стоишь, ясно?! — Микки! «Хватит!» — думает он, но бедра только расходятся шире, так чтобы тело меж ними прижалось ближе, ощущаясь полнее, и пульсирующая, вжимающаяся в ногу, скользкая плоть задела собственную. «Нет!», — остаётся в мыслях. Из горла вырывается хриплое, почти скуляще-требовательное: — Ещё! — Да, детка! — дразнит до ходящих желвак и белых звёзд, но когда цепкая хватка смещается, зажимая их обоих, вместе, как одно целое, сил думать и чувствовать нет, лишь ощущать. Горящие угли внизу живота, словно подступающая к вулкану магма, и мутант изо всех сил пытается подавить катастрофу, стискивая родные плечи до синяков и жмуря мокрые веки. Но все усилия тщетны, потому что Микки никогда не был к нему ближе, чем сейчас. И когда их губы со звоном сталкиваются, в гениальной голове остаётся только одна извилина о бархатной головке члена, скользящей по собственной крайней плоти, смазке и адской пульсации в чреслах. А после всё. Он заставил Донни кричать. Оглохнуть, ослепнуть, обезуметь, кончить, умереть… Так больно вернуться к реальности. В которой: «Мой собственный младший брат!» — вновь обрело свой пугающе-полный смысл, спустив с райских небес на грешную землю со всей мощью Рафова силового броска. — О, мой Бог… По пластрону стекает их горячая сперма, смешиваясь с остывшими каплями кофе, а дрожащая рука на автомате тянется поправить отсутствующие очки. — О, Боже мой… — Всего лишь я, братец! Но спасибо! — Ремня тебе… Мало… Ответ выдыхают точно в ухо, задевая съехавшую на бок, пурпурную повязку: — А это, детка, давай в другой раз.