Вороны

— Ты ещё жив? Смешно. Я думал, наш общий друг уже убил тебя, но ты оказался сильнее, чем я думал. Хах. Тем хуже для тебя. Этот голос. Снова этот чёртов голос вернул его к жизни. Боги, только вы, пожалуй, знаете, как ему уже осточертел этот старик. Радует, лишь одно — ветка малины, неприятно скребущая легкие, вот-вот проткнет его сердце, что бьется в груди словно загнанная антилопа, стараясь снабдить организм такой нужной жидкостью, как кровь. Но это уже не имеет смысла. Скоро всё кончится. Смерть, уже не стесняясь, корчит ему кислую рожу, монотонно проговаривая: «Ещё чуть-чуть, совсем чуть-чуть». А-Чэн в ловушке. Но он почему-то даже не удивлен, что всё вышло именно так, разве что ему жаль, что перед смертью он не вогнал меч в горло этой твари. Цзян-ши подпрыгивает к нему на своих тоненьких ножках. Садится близко-близко, готовясь начать высасывать его ци и, на мгновение, в его безжизненно бледных глазах загорается жалость, кажется, он тоже сожалеет, что ему не удалось убить Яозу. Или это просто бред его больного сознания играет с ним такую шутку… У него ведь сегодня день рождение! Правда, какая разница? Если на него всё равно никто бы не пришел. А-Ин забывал о нем даже в детстве, когда они ещё были братьями, потом долго-долго извинялся и приносил в качестве подарка какое-то красивое стеклышко, букет ромашек или рогатку, которая в конечном итоге возвращалась обратно к нему. Сейчас, он бы даже не извинился. О матери, отце и шидце, что всегда в этот день устраивали грандиозный праздник, даже говорить не хочется. Цзинь Лин, один вид которого уже является самым важным подарком — не приедет, он ведь глава клана, у него своих дел по горло… Пожалуй, только Зонгиинг бы и пришла, и то, только потому, что у неё особо нет выбора. Впрочем, что об этом думать? Ему уже все равно ничего не исправить. Да и он сам ничего не хочет исправлять. Падать в бездну беспросветной агонии и боли уже не страшно, но до сих пор до слез не приятно. Кажется, только минуту назад он считал, что ничего боле не заставит его плакать. Но у Яозу хорошая фантазия. Он не вырывал ему ногти, не бил и даже не угрожал, обходясь лишь легкими язвительными фразочками. Этот старый лис поступил по другому, куда более жёстче.

***

Брат мой, брат — огонь поднебесный, мне ответь, где ты отныне? Молний ряд был тебе тесным, а теперь — не тесно в камине?

***

Юньмэнь. Это был Юньмэнь. А-Чэн бы узнал его везде. Этот нежный аромат лотоса, вперемешку с гарью. Эти стены, реки, небо. Всё такое родное и милое сердцу. Сознание шепчет: «Здесь хорошо, это твой дом». Даже легкие на миг покидает предательское ощущения тяжести. Как давно он мечтал об этом. Устав от постоянных обязанностей, дел и болезни, ему хотелось просто отдохнуть. Солнце приятно ласкало лицо. Неужели это и вправду сейчас происходит с ним? Боги, как хорошо. — Цзю-цзю, догоняй! Голос А-Лина вывел его из приятного оцепенения. Он огляделся вокруг в поисках племянника. Но к своему, же удивлению никого не нашел. Куда делся этот негодник? — Давай! Догони! — мальчишка смеется, словно маленький колокольчик, пока А-Чэн пытается понять, где он, — Ну, давай, скорее! — подбадривает ребёнок. «Стоп. Ребёнок? А-Лину уже 17! Он чисто физически не может быть ребёнком!», — думает А-Чэн. Но тут кто-то дергает его за штанину. Ваньинь смотрит вниз и видит А-Лина. Только вот ему на вид лет шесть. Его большие глаза смотрят на него так, будто ждут чего-то, а тоненькие губы шепчут: — Ты уже здесь? Не думал, что ты меня так быстро догонишь. — Я здесь? — А-Чэн смотрит на ребёнка и трёт рукой глаза, этот сон слишком хорош, чтобы быть правдой. — Да здесь, — отвечает А-Лин, — Ну а где же ещё, что за глупые вопросы, цзю-цзю! — мальчик недовольно морщит маленький носик, после чего резко воодушевляется, хватает его за руку и с яркой улыбкой начинает тянуть за собой. Вот только А-Чэн не спешит идти за ним. Ему страшно. Чертовски страшно. Ничего здесь, в Нигде, не бывает так просто. Это… Здесь какой-то подвох! Что Яозу от него хочет? — Цзю-цзю, — ребёнок отпускает его руку, а на глазах у него резко появляются кристаллы слёз, — Почему ты не хочешь со мной играть? Я разве сделал, что-то плохое?

Страх одиночества передаётся по наследству?

— Ты… Нет, А-Лин, слушай, я, — А-Чэн хочет обнять, погладить мальчика, но его руки проходят сквозь него. — Ты оставляешь меня? — с ужасом шепчет мальчик, отстраняясь от него. — Нет! Что ты говоришь, я бы не за что тебя не оставил! Я никогда тебя не оставлю! Слышишь, никогда! А-Чэн кричит. Ему хочется успокоить ребёнка, ставшего ему сыном. Но его слова заглушает ветер, резко поднявшийся из ниоткуда. А знакомые черты теряются среди больших капель дождя, неожиданно обрушившихся с ясного неба. Ему остается лишь смотреть и слышать, постепенно удаляющийся детский плачь…

***

Я ушел и теперь не жди. Отсвет молний впереди — Это все, что тебе дадим. Ты теперь один. Ты теперь один. Ты теперь один…

***

— Ты не мог умереть. Ты… Ты ведь обещал, что никогда меня не бросишь. Почему? Почему именно сейчас? А-Лину снова 17. Это первое, что замечает А-Чэн, когда его глаза привыкают к темноте. Второе же, это то, что он снова попал в Пристань Лотоса, а вернее в клановую усыпальницу. Кого же пришел оплакивать Цзинь Лин? Что произошло за его отсутствие? — А-Лин? — он завет мальчика, но тот не оборачивается, продолжая что-то шептать себе под нос. А-Чэн подходит ближе и встает на колени рядом с ним. — Цзинь Лин, что случилось? — повторяет он свой вопрос. Вообще, сейчас ему надо бы как следует наорать на этого мальчишку и пригрозить переломать ему ноги, ведь его поведение совсем не соответствует его статусу! Но он просто не может. Слишком опустошенным выглядит лицо племянника. Слишком горькие слезы он сглатывает. Слишком… Слишком больно видеть его таким. Маленьким, одиноким, потерянным… Так не должно быть. Так может выглядеть кто угодно, но не он. Он, его львёнок, сильный и храбрый! Никто, никто не достоин этих слёз! — Хотя знаешь, все эти вопросы глупые, — резко выдавливает А-Лин, продолжая игнорировать его появление, — Если так случилось, то значит так решила судьба! — в его глазах резко загорается уверенность, такая детская и невинная, — Я справлюсь с этим! Я ведь сильный! Я стану хорошим главой клана и ты… Ты будешь мной гордиться! — юноша утирает слезы рукавом ханьфу, улыбается, вымучено, наигранно, но всё же, плечи выпрямляет плечи, и разворачивается, добавляя, — Я буду достойным тебя. Я буду помнить, но я не дам скорби управлять мной! Ты будешь мной гордится! — Я всегда тобой гордился, — шепчет А-Чэн и на его собственных глазах появляются слёзы, он понял. Благовоние теплятся неровным светом, источая приятный аромат, а рядом табличка…

Табличка с его именем.

***

Брат, мой брат, душа водопада, мне ответь, где твоя радость? Как же так, наполнилось ядом, то что пело, то что смеялось?

***

Когда он снова открывает глаза, то понимает, что находится неподалёку от родного города. Да, точно, он узнает это место. Несмотря на боль, годы, обиды и прочее. Оно всегда было в его памяти. Оно грело, давало надежду, силы… Оно так часто вплывало в его воспоминаниях, но он так редко здесь бывал. Просто потому что одним своим видом оно напоминало ему о… — А-Чэн, ты собираешься прыгать в воду? Я тебя уже заждался! — наигранно недовольный, такой родной и знакомый голос звал его, звал просто по имени, так, будто и не было между ними той жгучей ненависти и обиды, так будто он всё забыл. Это Вэй Усянь — его бывший шисюн. Человек, которого он, когда-то любил всем сердцем. Человек, который его предал. Человек, которого предал он сам. «Как ты смеешь меня так называть, поганый Вэньский прихвостень!» — вот, что должен он ему сказать, но Цзян Чэн не может… Смотря на этого идиота, плескающегося в реке, и смеющегося, так искренне и открыто, эти слова просто застревают у него в горле, жгут на языке, словно самый смертельный яд. — А-Чэн? Боги, он не сможет так ему ответить. — А-Чэн, — мальчишка, по-другому назвать этого 14 летнего парня у него язык просто не повернется, вылезает из речки и смотрит на него внимательно и с волнением, — Ты что, плачешь?! Он плачет? Да не может быть! Он не плакал уже… Уже тринадцать лет! С того момента, как сгорела Пристань Лотоса, он не позволял себе такую слабость, если быть точным. Не уж-то он и вправду так низко пал? Он поднимает руку, прикасаясь к своим глазам. Это и вправду слёзы. Такие же чистые и теплые, как прежде. Боги, как же он ничтожен.

Слезы это не показатель слабости, а знак того, что в человеке есть душа

— Кто посмел обидеть моего шиди! Скажи и я начищу ему морду! Ты мне веришь? — Верю. Я тебе верю. Эти слова так легко слетают с его губ, что ему кажется до безобразия смешным то, что он не сказал их ему раньше, когда был ещё жив. — Только никому чистить морду не надо, — на его лице появляется улыбка, слабая, еле живая, та самая, что всегда прячется в уголках его губ, боясь показаться кому-то на глаза, и он добавляет, — Это слезы радости, шисюн. — Ох, А-Чэн, — А-Сянь вздыхает, и заключает его в свои объятия, — Я тоже тебя люблю. Объятия, такие теплые и нежные. Такие родные и чужие одновременно. Как давно он хотел почувствовать себя нужным, любимым. Здесь и сейчас. Как жаль, что это скоро закончится. Ему надо еще столько всего сказать. — Отпусти или я сломаю тебе ноги, — определенно не то.

Ты так и не научился этому А-Чэн? Конечно, на ком тебе тренироваться?

— Хорошо, — отвечает шисюн и не надолго отстраняется, смотря так пристально и долго, что кажется будто тот задумал какую-то очередную шалость, — Кстати. — Что, А-Сянь? — После этого ты можешь меня хоть убить, но мне все-равно. — Не пугай меня. Что? — Я видел, что ты улыбался! — звонкий смех разнесся по бескрайней равнине. Озера Души*. Так называлось это место. Мадам Юй надрала бы им уши, если бы узнала, что они здесь делают.

***

Я ушел и теперь не жди. Снег размоют весной дожди,

Средь воды и звенящих льдин. Ты теперь один.

Ты теперь один. Ты теперь один.

***

Новое место казалось ему смутно знакомым. Он определенно был здесь когда-то. Но отчего то не может вспомнить когда именно. Может потому что не хотел об этом помнить? Он оглядывается по сторонам в поисках чего-то, что хотя бы отдаленно могло напомнить ему о месте, где он находится. Но нет. В голове предательски пусто. Нет посторонних звуков, нет ярких красок, нет ничего.

Ничего.

Точно! Вот где он. Он снова в нигде.Вот только это почему-то совсем не пугает, наоборот на душе какое-то странное, предательски ласковое спокойствие. В нигде так не бывает — снова повторяет он себе. Нигде — создано, чтобы его пытать. Здесь все не правильное, сломанное, искаженное словно в кривом зеркале. То, что сейчас он ничего не видит и не слышит, это не хорошо. Это значит, что сейчас случится что-то плохое, что-то, что заставит его сердце разбиться.

К сожалению он чертовски прав.

В один момент все звуки и голоса возвращаются. Вэй Усянь на коленях. Что заставило его гордого брата встать на них? Почему на таком вечно улыбающимся лице застыли капельки слез. Ответ слишком очевиден. Но от этого не менее пугающий. Потому что это что-то — он. — А-Чэн, — завет он тихо-тихо, голос его дрожит и кажется, что у него вот-вот случится истерика, — Вставай, хватит спать, А-Чэн. Открой глаза, — он обнимает его мертвое тело, но конкретно на это А-Чэну даже как-то плевать, потому что куда больнее видеть шисюна таким беспомощным и жалким, — Если это шутка, то она не смешная! А-Чэн, прекрати, ты никогда не умел шутить!

Разве не понятно, что он умер?

— А-Ин, — начинает Ванци, смотря грустно и нежно на своего, Боги, даже сейчас у него язык просто не повернется сказать это. — Нет! — чуть ли не кричит он, перебивая его, и крепче прижимает к себе его тело, маленько покачиваясь из стороны в сторону, — Братик просто спит. А-Чэн, почему у тебя такие холодные руки? Тебя надо срочно согреть! Я сейчас! — Он мёртв, А-Ин, — заканчивает младший Нефрит. Эта простая истина, кажется, доходит до его брата, тот на мгновение смотрит на Ланя и… Кажется. Смех, вылетевший из рта А-Сяня, звучит хрипло, сломано и чертовски не правильно. Он выпрямляет спину и говорит: — А-Чэн… Я видел, что ты улыбался!

***

Брат, мой брат, молчание камня, мне ответь, где твоя сила? Горных врат нет больше, а мне лишь остались скорбь да могила…

***

После всего того, что он увидел и услышал до этого, глава ордена Юньмэнь Цзян просто не хотел открывать глаза. Видят боги, он с большим бы удовольствием сдох бы от этих чёртовых цветов! Но у судьбы, у этой гребаной шлюхи, кажется, на этот счёт было своё чёртово мнение. Нет. Он больше на это не поведется. Он не откроет глаз. Конечно же глупо полагать, что если он не видит проблему, это значит, что её нет. Но что делать, если кроме этого «полагать» ему не на что надеется? — А-Чэн, я так рада! Не думала, что ты решишь посетить нас. Этот голос он бы узнал из тысячи подобных… Он не должен поддаваться, но это выше его сил. — Янли! Его сестра. Его хорошая, добрая, любимая, хрупкая, нежная, родная, самая дорогая на свете! Янли, она здесь. Живая с мягкою улыбкой после сна. — Янли, — повторяет он, не в силах поверить в то, что она настоящая. Ему надо прикоснутся к ней, пусть он сделает это в нигде, но он сделает это. Руки тянутся к улыбающийся девушке, но проходят сквозь неё…

В нигде ничего не бывает просто так, А-Чэн. Неужели ты забыл?

***

Я ушел и теперь не жди, камнем сердце стучит в груди,

Скорбной памяти господин. Ты теперь один.

Ты теперь один. Ты теперь один…

***

— Не плачь, — звучит тихий, но такой же родной голос, — Я умерла и даже нигде не исправит это. Холодные руки обвивают его тело, аккуратно гладя по голове. — Янли, я подвел тебя, я подвел всех вас. Он смотрит на девушку, ожидая осуждение во взгляде, но безжизненные зрачки, что остались от когда-то родных глаз, не выражают ничего.

Мёртвые девочки не могут плакать, глупыш.

— Ты никого не подвел, А-Чэн. Я горжусь тем, что ты сделал. Пристань Лотоса ожила лишь благодаря тебе. Ваньиню хочется верить в её слова, но кровь, что засохла на нежном платье, говорит об обратном. — Но я не спас тебя, ты умерла! — Разве? — девушка улыбается ему и шепчет тихо-тихо, прямо на ушко, — Без мужа эта жизнь мне всё равно бы не была мила. Но даже так, я всё равно не умерла. А знаешь почему? Потому что я буду жить вечно. Потому что Цзинь Лин улыбается моей улыбкой. И пока он и его будущие дети будут жить, я никогда не умру. Поэтому, улыбайся, А-Чэн. Улыбайся! — Да, господин Цзян, — Цисюань кладет руку ему на плечо, — Вам не идут слёзы, как и смерть. Поэтому, живите счастливо.

***

Брат, мой брат, холодное сердце, что мне скажешь, вместо ответа? Как мешал боль с мёдом и перцем, как устал летать против ветра?

***

Когда фантомные прикосновение мёртвых, но родных рук, исчезли, А-Чэн понял, что ему холодно. Причем холодно не его телу, то кажется вообще уже было немо к чему бы то ни было, а холодно его душе. Сколько боли он приносит за собой. Кажется, он причиняет её каждому, кого хоть маленько любит.

Ты больший тугодум, чем мне казалось.

— Господин Цзян, не составите ли вы мне компанию сегодня? Он так погрузился в свои собственные мысли, что даже не заметил, что с ним кто-то пытается заговорить. Он поднимает глаза, затуманенные от слез и смотрит на Цзэу-цзюня. Тот, кажется, как всегда прекрасен и невозмутим. Закат обволакивает его тонкий стан в белых одеяниях, играет в волосах и веселится, отражаясь в глазах. Нигде знает о всех его слабостях. — Я, должно быть, не время? — говорит он, наверное замечая его слезы. — Нет. Что вы. Мне как раз таки хотелось пройтись по, — он оглядывается по сторонам, — Окрестностям Гусу. Так они пошли, молча. Никто не решался проронить и слова. Лань Хуань — потому что был слишком вежлив, а он — просто потому что ему особо нечего было сказать. Но, чёрт. Молчать с ним тоже было приятно. Ему даже казалось, что слова здесь вообще были не нужны, ибо А-Чэну хватило одного лишь взгляда, чтобы понять, что он снова в него влюбился. Даже не в его чертовски красивое тело, каждый миллиметр которого ему хотелось расцеловать, а в него, такого молчаливого, одинокого, хранящего какую-то молчаливую тайну, разгадать которую ему А-Чэну очень хотелось. — Можно я задам вам один очень не скромный вопрос? — неожиданно спрашивает Первый Нефрит. — Задавайте, — отвечает он. — Если бы я был цветком, то каким именно? У А-Чэна в голове много, очень много вариантов. Он мог бы сравнить его с сиренью, что кажется была первым цветком, вылетевшим из его легких в знак отчаяние любви к нему. Или с лотосом, таким же гордым и одиноким, белым и чистым, как сам Лань, но он почему-то отвечает: — Если-бы вы были цветком, то я бы сравнил вас с лютиком, — ему ни капельки не стыдно, просто всё еще интересно, — А на какой цветок по вашему похож я?

***

Я ушел и теперь не жди, перья крыльев моих найди,

В облаках и среди вершин ты теперь один.

Ты теперь один. Ты теперь один.

***

Как бы странно то не звучало, но после неожиданного перемещения он остался там же, откуда и ушел. Вот беседка за которой они только что беседовали, вот сам Первый Нефрит Лань, чьим собеседником он собственно и был. — Знаешь, А-Чэн. Мне кажется, ты похож на бутон красной розы. Знаю, что после своей смерти, ты меня не услышишь и что сравнивать тебя с цветком глупо. Но ничего поделать с собой я не могу. Очень уж ты похож на этот цветок, особенно в юности. Такой же яркий и нежный, но прикасаться нельзя, уколешься, — по лицу Ланя прошла легкая улыбка, — Знаешь, возможно, я бы когда-нибудь даже попробовал притронутся к тебе. Вот только сорванные розы долго не живут.

***

Бутон красной розы значит смятение; «Я рад, что мы познакомились»,

«С каждым днем мои чувства к тебе всё сильнее»

«Мне кажется, я влюбился.»

***

Ты смешал на углях горелых явь со снами, веру с любовью,

Ты не чёрный, ты и не белый. Ты не с нами, мы не с тобою.

***

Когда он снова открывает глаза, то почему-то сразу понимает, это конец. Только вот почему-то это понимание не вызывает в нем отвращение, панику или страх. Наоборот. К нему наконец приходит спокойствие. И наверное радость, от того, что это всё наконец закончится. — Неужели я наконец умер? — спрашивает он. Оглядевшись по сторонам, он понимает, что находится в лодке, рядом с ним сидит гребец, а вокруг пустота и туман, куда не глянь. — Ты не умер. — Что? — ответ был настолько неожиданным, что он даже не сразу обратил на него внимание. — Ты не умер, — терпеливо повторил гребец. — Но как так? — Пока твое тело ещё дышит, ты не можешь умереть. — Так я ещё? Надежда загорается в его сердце, возможно ему удастся исправить свои ошибки, сказать всем то, что должен был сказать очень давно, но…

Он понимает, что из нигде нельзя выбраться.

— Да, хоть и не надолго. А жаль, А-Чэн, я не желаю тебе смерти. — Мы с вами знакомы? — Конечно, разве ты меня не узнал, мальчик мой, — капюшон спадает с лица гребца и он видит перед собой её… — Джулика?! — Всё же помнишь, — женщина улыбнулась, а А-Чэн понял, что он ничего не понял. — Да, — неуверенно протянул он, — Но только что ты здесь делаешь? — Работаю, мальчик мой, работаю, — она грустно улыбнулась и сказала — Дело в том, что я не простой человек. Помнишь в детстве, я рассказывала тебе о волшебнике, что мог забрать у человека душу? Так вот, это была не сказка. Я и есть этот самый волшебник. Да, звучит глупо и по детски, но это чистейшая правда! — Ты служишь Яозу? — Нет. Я никому не служу и не принадлежу. Хотя бы потому что меня просто нет. — Как это тебя нет? Я ведь тебя вижу? — Ты видишь меня, потому что и тебя тоже сейчас нет. — Как это? — Твоё тело можно сказать уже мертво, но твоя душа нет. Тебе нет места в мире живых, и в мире мертвых собственно говоря тоже, поэтому ты сейчас в нигде. Сложно понять, знаю, но тем не менее это так, почему-то он сразу верит её словам. — Мне радоваться сейчас этому положению или нет? — Думаю, надо радоваться, — она загадочно улыбнулась. — А есть чему? — Колокола сегодня звонили заупокойную тризну. Но она была не о тебе.

Неужели есть надежда?..

***

— Брат, мой брат, огонь поднебесный? Ты не с нами, мы не с тобою. — Брат, мой брат, душа водопада? Ты не с нами, мы не с тобою. — Брат, мой брат, молчание камня? Ты не с нами, мы не с тобою. — Брат, мой брат, холодное сердце?..