Ты.

Завтра я стану медсестрой. ************За полтора года до****************** Я выхожу из университета, быстро пересекая двор. Мой взгляд направлен на каменную кладку и следы плевков, но я успеваю заметить, что пара человек смотрит в мою сторону. Точнее — мои одногруппники. Я стараюсь не задерживать на них взгляд, ведь тогда неизбежно они позовут меня постоять рядом с ними, пока они в очередной раз тешат себя сигаретой. Я даже не знаю, что отвращает меня больше — их лица, или то, что они курят. Возможно, то, что сферы их интересов ограничиваются пьянками и футболом (хотя я не уверена, я ни разу с ними не разговаривала, но как можно ожидать чего-то от людей в узких джинсах и кроссовках Nike?) В любом случае, стоять рядом с ними не входило в мои планы, я не хочу пассивно прокурить свои легкие, и не хочу делить с ними что-то кроме аудитории. Шел мой третий курс в этом университете, а я до сих пор не нашла себе компанию, ну или хотя бы подругу, с которой я могла бы обсудить новый альбом любимой группы, или, на худой конец, ее парня. Меня бы устроил даже невзрачный ботаник, который делал бы всей группе домашнее задание, и был бы от меня без ума. Ну, ладно, можно и без той части, где он дарит мне букетик ромашек, и мы с ним сидим у его бабули и пьем чай из совкого сервиза. Я, не против чая, нет. Я против ромашек. И ботаников, особенно тех, что дарят мне эти ненавистные ромашки… Замкнутый круг, каждый раз обдумывая возможные взаимодействия в кампусе, я понимаю, что единственный стоящий человек для взаимодействия уже давно выпустился отсюда. И этот человек даже не знает о том, что каждый раз, когда я еду в университет, мои мысли заняты только тем, что я мечтаю о том судьбоносном дне, когда я встречу его и скажу ему, то что… — Ева! ЕВА!!! Я бы не назвала этот оклик громким, но что-то противное в нем точно было. До меня не сразу дошло, что то, что я квалифицировала как «противное» — это мое имя. Ева, если точнее Евангелина. Для своей мамы я всегда была Линой, в моменты, когда она сердилась, она переходила на крик и отчетливо произносила каждую букву, делая паузы, для драматичности. Е-В-А-Н-Г-Е-Л-И-Н-А Для моих друзей, в Польше, я всегда была Гелей. Они произносили его нежно и мягко, как будто называли этим именем только что родившегося малыша, непередаваемая любовь сквозила в этих двух слогах. Когда я решила переехать, я решила отказаться от этого несуразно длинного имени, и на русский манер, стала Евой. Однажды, когда я была в баре, ко мне подсел мужчина и выдал что-то вроде: «Тебя зовут Ева? А где же твой Адам?» После этого в бары я больше не ходила, опасаясь еще более остроумных подкатов, которых мое сердце могло не пережить. В любом случае несмотря на то, что я уже третий год живу в Питере, я никак не привыкну к тому, что мое имя здесь произносят, совсем не так, как мне бы хотелось. — Ты меня слышишь? Я вздыхаю и поворачиваюсь к источнику звука — меня позвала моя староста. Люди в университете делились на две группы — староста и остальные. Если с остальными было необязательно выстраивать отношения, то со старостой приходилось разговаривать. На удивление, она была довольно легкой в общении, в те немногие разы, когда мы общались, у меня сложилось впечатление о ней, как о довольно серьезном и рассудительном человеке. Меня всегда привлекали эти черты в людях, потому что я, к сожалению, ими была обделена. — Я тебя прекрасно слышу. Ничего нового староста мне не сообщила, только уже известную мне информацию об экзаменах, поэтому я немного пожалела, что ответила ей. Наш разговор длился сначала 10 минут, потом она, купив кофе, подсела ко мне, и мы неторопливо начали обсуждать учебный процесс. Не скажу, что я была сильно против этого, как я уже ранее замечала, разговоры с ней, меня не утомляли. Однако, спустя полчаса беззаботной болтовни и оскорбления преподавателя, который отказался ставить старосте автомат, я поймала себя на мысли, что я заскучала и хочу домой. Меня никогда не хватало на долгие разговоры, ни по телефону ни вживую. Моя мама никогда этого не понимала, сетуя, что я не унаследовала ее главную черту — чрезмерную общительность. Ну, я не виновата в этом, ведь помимо генов матери, мне совершенно точно передались гены моего отца, который, судя по рассказам, был еще более замкнутым, чем я. Отца, кстати я вообще не знаю, так как он ушел примерно за месяц до моего рождения, и после него моя мама не нашла никого, кто бы мог его заменить. Моя мать — довольно сильная женщина, которая, несмотря на такое жестокое стечение обстоятельств, основала свою компанию и обеспечила мне стабильное будущее. Я премного ей благодарна, конечно, но я никогда не думала, что я смогу оправдать ее ожидания — она точно не хотела, чтобы я переехала в Питер. Она точно не хотела, чтобы я избегала людей и общалась только с одним человеком, нет, она хотела, чтобы я возглавила ее бизнес в Варшаве и носила всю эту классическую одежду — пиджаки, платья и рубашки, а также каждый день делать уйму косметических процедур, чтобы всегда выглядеть на все 200%. Когда–то я хотела быть такой — я смотрела на свою прекрасную мать и мечтала, что однажды, я тоже надену туфли на шпильках и поеду в офис, займу там место генерального директора и буду смотреть на своих работников, пока они готовят очередной отчет. Я была уверена, что именно так все и будет, но кое-что поменяло меня и всю мою дальнейшую жизнь. Я плохо помню, что именно случилось, только то, что в какой-то момент я возвращалась домой от подруги, и потом очнулась в больнице. Хотя, очнулась — громко сказано. Со слов матери я просто открыла глаза и рот и пыталась издать звуки, но безуспешно. Неудивительно, я ведь проснулась не просто от глубокого сна, я проснулась от полугодичной комы. Я с трудом вспоминаю длительный процесс реабилитации, как врачи заставляли меня ходить, или хотя бы шевелить ногами и руками. Все, что я помню — как мне было больно, ужасающе больно и тошно от всего этого. После того как я открыла глаза, прошло около месяца, прежде чем я смогла говорить и нормально держать ложку, позднее я стала пытаться встать с кровати, и наконец последовали попытки ходить. Мне был необходим специальный массаж, так как мои мышцы и кости ослабли, мне назначили кипу лекарств, которые должны были поддерживать мою нервную систему, мои кости и суставы, а также баланс жидкости в моем организме. Я регулярно проходила обследования, меня постоянно спрашивали, как я. Мне назначили психолога, который три раза в неделю проводил со мной беседы, позже назначили психиатра. А потом психиатр назначил мне лекарства…. Помимо всего медицинского персонала, ко мне часто заглядывали следователи. Они пытались поговорить со мной, о том дне, когда… «Когда какой-то ублюдок сломал твою жизнь» — как говорила мама. Не только моя мать, абсолютно все считали, что, получив кирпичом по голове, я утратила что-то невероятно важное в своей жизни. Они были уверены, что, будучи в коме, я просто теряла важнейшие моменты своей жизни, а значит медленно утрачивала себя. Однако, это не совсем так. По крайней мере, для себя я сделала другие выводы, о которых конечно же, я никому не сказала. Все началось, я думаю, когда я потеряла сознание и оказалась в больничной палате с кислородной маской и капельницей. Я считаю это началом. Началом моей совершенно чистой и искренней и тотально безответной любви. ….В какой-то момент мое тело ощутило поток боли, каждый миллиметр кожи отзывался так, будто его разорвали гвоздями. Запертая в неизвестном мне месте и совершенно утерянная для кого-либо, я могла только обнять себя и молить о скором конце этих страданий. Так я и делала — я не знаю, сколько времени я потратила из шести месяцев своей комы только на то, чтобы страдать. Может половину, а может и больше. Время летит довольно странным образом, когда ты в коме — в один момент ты находишься в темноте, в следующую секунду тебе светят фонариком в глаза. Непонятно и неприятно. Я точно помню и знаю, что в один из тех моментов, когда я ощущала боль, ко мне пришел он. Он…необъятная тень среди моей белой палаты, обитель гнили и отчаяния, которая непрестанно смотрела и следила за каждым моим вздохом и всхлипом, но все еще оставаясь за гранью моего сознания. Сначала я ощутила его. Было трудно, но я позволила этому непонятному существу быть рядом со мной, быть во мне. Мне казалось, что наше ментальное сближение заняло годы, так как прошло действительно много времени прежде, чем непонятная липкая атмосфера обрела человеческие очертания. И даже так, он оставался все еще недостаточно близко, чтобы я могла увидеть его. В какой-то момент он исчез, и я снова осталась одна. Он делал так много раз, как бы проверяя мою реакцию, которая с каждым его уходом становилась все более безумной — я совершенно не хотела быть одна, дышать чистым воздухом, мне нужно было его присутствие, я начинала сходить с ума, если не ощущала тени позади себя. Однако, я и не заметила, как он заполнил собой все мое сознание, что белое пространство в моей голове стало темным, и единственным светом, был ОН. Я помню, как испугалась темноты, но он обнял меня, так сильно, будто бы хотел навсегда склеиться со мной и больше не отпускать — его слова звучали так тепло, как утренний кофе с сахаром, который мама делала мне перед школой, как зимнее утро перед первым уроком, как холодные простыни в жаркую погоду…он звучал как мой дом. Его слова пронзили меня, уничтожили все печали и страхи и призвали меня быть рядом с ним — дышать с ним одним воздухом, быть ему всем, и одновременно никем. Я помню, как его речи оборвались и я увидела огненный закат, который разлился не только по небу, но и по мне, и я блаженно таяла в его лучах… Затем я очнулась. Ну, разумеется, я не сразу вспомнила о непонятном человеке из моего сна. Часть меня до сих пор жалеет, что я о нем не забыла. Память о нем вернулась ко мне после того, как я снова увидела невероятно огненный закат — по телевизору, во время интервью с Сергеем Разумовским. Как это бывает в фильмах, я впала в ступор. Я смотрела на него и в груди, в голове, в ногах, даже в подушечках пальцев я ощутила уже знакомое тепло, которое, казалось, я уже никогда не почувствую. В тот же момент, я усиленно пыталась вспомнить, откуда у меня такие ощущения, и вроде бы в голове что-то прояснилось. Окончательно его я вспомнила во время сна. Я снова оказалась в белой комнате, ощущая знакомую тьму. Он обнял меня и сказал мне, что ему нужна моя помощь. Дважды повторять мне не пришлось. ************************************************************** Я променяла богатую жизнь дочери директора компании, на общежитие с двумя соседками, на холодную воду вместо горячей в -10, на сломанный замок на двери, на остывшие макароны. И я не жалела. Я ему нужна. А он нужен мне. Он мой свет, он тот, кто помог мне. И я всегда буду на его стороне. Даже если он не знает, о моем существовании. ****за полгода до***** Как так получилось, что я работаю журналистом? В общем, если очень кратко — то это прекрасная возможность более-менее влиться в свежие сплетни и интриги. Моя работа заключалась в том, что я иногда выходила из офиса и иногда собирала какую-то информацию. Ключевым моментом моей работы было то, что помимо липового диплома, у меня было липовое имя. Грубо говоря, оно не было фальшивым, в моем паспорте оно было вторым — Евангелина- Катарина Каум. От такого количества букв мне всегда хотелось провалиться под землю, поэтому я и сократила свое имя до Евы. Однако, моя мама была сильно против того, что ее дочь работает в желтой прессе, поэтому она подсуетилась и сделала мне другое имя. Я так до конца и не поняла, зачем она проделала ряд махинаций, ведь я могла просто поменять фамилию… В любом случае, в нашем офисе меня звали Катя. Катя Березнова. Мои дни были совершенно одинаковыми- я вставала утром, выпила свои «витаминки», принимала душ, одевалась и топала до работы. Там я проводила по 6-8 часов, печатая статьи про беременности, измены и прочие исключительно интересные подробности личной жизни российских звезд. Затем, однажды, как-то так получилось, что мне удалось выбить интервью с Разумовским. Это заставило меня волноваться, даже слишком. Я пару недель сидела на диете, сходила на брови и ресницы, прикупила пару платьев, все для того, чтобы сразить его. Конечно, в моей голове, все было изумительно — я говорю ему, что долгое время шпионю за ним и готова продать свою почку, ради его счастья, он говорит, что всю жизнь только меня и ждал, мы целуемся и радостно бежим в закат. На деле же, мне надо было задать ему пару вопросов и тихо уйти. Но, даже так, у меня был совершенно реальный шанс увидеть Сергея! Это сводило меня с ума, я даже пропускала приемы лекарств, что только усугубляло мое состояние — в один такой день, я решила, что это очень хорошее решение залезть к нему в дом… Конечно, я не стала этого делать, я же не идиотка…. Следить за человеком — незаконно, но смотреть в бинокль на ту сторону улицы, на которой он находится — это не преступление…. Мое наблюдение резко оборвалось, когда я ощутила, как смотрят за мной. Свернув свои монатки, я быстренько убежала с места слежки. Неприятное чувство все еще оставалось на моей спине, и мне даже стало стыдно за то, что я совершенно точно так же заставляла Сережу чувствовать себя неловко…. Розовые мечты нарушило появление непонятного чокнутого, который убил Гречкина. (очень даже зря, он был частой темой моих статей). Я в это старалась не лезть. Но совершенно случайно я оказалась втянута в это с головой…. ********************************** — О боже мой… Я закрываю рот рукой, чтобы заглушить свои слова. Я явно увидела то, чего не следовало. Все еще в состоянии шока, я медленно убираю бинокль и начинаю отступать. Мир вокруг меня кажется мне слишком замедленным, ветер перестает дуть, облака замирают на сером питерском небе, а капли дождя, так и не упав на землю, сверкают в воздухе. Я делаю вдох, но он выходит сдавленным, и я начинаю кашлять. Упав на колени, я все еще стараюсь заглушить свое присутствие, надеясь, что еще не поздно. Мои колени и икры онемели, а ладони начинают тяжелеть. Я снова пытаюсь вдохнуть, но воздух обжигает меня, и я начинаю задыхаться. В груди становится неприятно горячо, как будто я обгорела на солнце, мне больно даже думать о том, что надо дышать. Я вспоминаю слова своего психолога — надо делать маленький вдох, чтобы не закашлять, аккуратно и медленно. Но даже так у меня не получается — я снова кашляю, на этот раз не прикрывая рот рукой. Мне больно, мои легкие будто наполнены водой, мой живот скрутило, а конечности не двигаются. Меня охватывает паника. Чистая и сильная тревога. Я начинаю думать, что сейчас перестану дышать и потеряю сознание от нехватки кислорода, что я упаду с крыши небольшой постройки и расшибу себе голову, что, в конце концов, меня обнаружат. Проходит довольно много времени, прежде чем я прихожу в себя. С моих волос стекает вода, я долго лежала под дождем. Проходит еще больше времени прежде, чем я слезаю с постройки и медленно ухожу домой. Вернувшись, я наполняю себе горячую ванну, беру баночку лекарства и сигареты, и отправляюсь релаксировать. После 6 сигареты я понимаю, что могу подумать о том, что произошло. А именно — Сергей Разумовский — тот самый чокнутый псих. ********* После ареста Разумовского я еще какое-то время пребывала в крайне неуравновешенном состоянии — я металась от одного плана к другому, я отчаянно жаждала ему помочь. Но дальше задумки ничего не продвигалось — у меня была острая нехватка ресурсов, связей, иногда даже мотивации — я начинала думать, что для Сережи уже все кончено. Так я провела около 3-4 дней, пока на мою почту не пришло странное письмо. Едва его открыв, мое лицо озарила улыбка — вот оно. Ключ ко всему.