Трещинами

Сатору никогда не пробовал до этого момента быть преследователем. Обычно он разделывался с целью одним или двумя ударами — не более того. Но в этот раз все было иначе: ненависть кипела внутри раскаленной лавой, жгла внутренности, впивалась с изнанки в ребра и плавила их. Сатору чувствовал себя снова умирающим. И при этом ни на секунду не сомневался в собственной правоте. Мир шаманов не нуждался в слабаках, не способных здраво расставить приоритеты. В какой-то момент подумалось, что такое действия — путь старейшин. Но, сравнивая Юту и этого Зенина, следовало видеть отчетливую разницу: второй посягал на жизни намеренно и с целью. Да он пытался собственному сыну кишки выпустить — а Юджи разнылся, что это негуманно. Раздражало. Сатору все еще довольно некрепко держался на ногах, но отступать не собирался. Уже за пределами барьера Тенгена стало немного жутко. Как бы поступил Сугуру? Они редко действовали в одиночку, не говоря уже о том, чтобы разделиться. Сатору не высказал безумной идеи другу, который предпочел сидеть в одиночестве, не обсуждая случившееся ни с кем. Так случалось время от времени: Гето замыкался, чтобы переварить произошедшее, проанализировать свое отношение к этому. В любом случае, с чудовищем Зенин Сатору решил покончить самостоятельно. Мегуми не выказал ничего по этому поводу — тем более, его отец погиб. Кем бы ни было это существо, оно не заслуживало существования. Прошло меньше суток со схватки, даже проклятие — или что-то еще, значения не имело — не могло уйти слишком далеко. Даже малейшее изменение Сатору мог уловить настолько отчетливо, словно с глаз наконец-то сняли повязку, открывая обзор на необъятный мир, полный деталей и красок. Юноша следовал по следам почти без перерывов — не хотелось ни пить, ни есть, ни спать. Все естество стремилось к убийству врага раскаленным добела железом. Не возникало ни капли сомнения по поводу правильности такого решения. Сатору и раньше был склонен к удивительной мстительности, а теперь уж… Его буквально убили, и он не собирался спускать это с рук. И все же к концу дня, когда тьма объяла Токио, Сатору пришлось взять небольшую передышку. Даже если проклятая энергия у него не заканчивалась, большая ее переработка в позитивную силу здорово истощила организм. Тело устало, болело, вопреки непреодолимому желанию разыскать и уничтожить цель. Юноша едва не отключился, когда присел на бортик лестницы, ведущей к побережью. Телефон разрывался уже больше часа. Сатору не смотрел, от кого поступали звонки потому, что не хотел отвечать. Никому: ни Сугуру, ни Юджи, ни Секо, ни, тем более, Яга-сенсею. Схватив раскладушку, юноша с трудом удержал себя от того, чтобы в порыве сжать до хруста корпус в ладони и сломать к черту мобильник. На экране высветился номер Сугуру. Поднять трубку смелости не хватило, внутри поднялось жестокое беспокойство. «А если он возненавидит меня?» — в ужасе подумал Сатору и шумно сглотнул. Телефон потух, и вызов прекратился. Сугуру набрал номер снова, но ответа так и не получил. Юноша зажмурился. Глаза увлажнились против воли — эмоции сменялись маятником, и кипящую жестокость вытеснял страх, радость почти мгновенно превращалась в невыносимую тоску. Существовать в таких качелях было по-настоящему отвратительно, никогда прежде Сатору не сталкивался с этим. И все же спустя несколько часов пешего преследования мысли начали постепенно возвращаться от убийства к Юджи. Его довольно жестоко отшили — при таком поведении не следовало ожидать ничего другого. Сатору никогда не отличался великодушием и способностью прощать, вместе с тем он до последнего цеплялся за людей, которые успели обрести в его жизни даже самый незначительный смысл. И теперь ноющая пустота неприятно давила на сердце — он буквально пообещал убить Юджи. Считал ли Сатору это содеянным сгоряча? Отчасти. Возможно, ему следовало сказать что-нибудь менее грубое, но в пылу подходящих слов просто не пришло в голову. Сожаления, вопреки всем правилам, не мучили его — юноша оставался непреклонен в своем решении прикончить ублюдка, кто бы что ни говорил. Погода стояла туманная и пасмурная, дождя больше не было. Влажность, впрочем, не останавливала от посиделок на каменных бортиках там и сям — ноги просто ужасно устали. Сатору уже и не помнил, когда клинок пронзил одно из его бедер, но рука нащупала следы шрамов — мягкие и все еще ноющие. Интересно, как там Секо? Юноша покачал головой. Сейчас ему предстояло сосредоточиться на вещах куда более важных. Настигнуть цель удалось в Сибуе — окончательно Сатору нагнал ее уже под землей, на станции метро. Раннее утро способствовало ужасному столпотворению, которое откровенно мешало. Пришлось выжидать до тех пор, пока территория не расчистилась достаточно. В целом, конечно, показываться обычным людям не следовало — кровь все еще покрывала форму, а рассеченная рубашка открывала взгляду шрам, еще красный, тонкий, зудящий. Казалось, под ним собиралась вся возможная жажда крови, которая формировалась в теле. Сатору занес руку для удара — телефон зазвонил в последний раз. Он затих ровно через секунду, но теперь враг знал о грядущем правосудии, и неожиданной атаки не вышло. Создание — не получалось именовать его Фушигуро Тоджи исключительно из-за ненависти, запрещающей ассоциировать Мегуми с этим — обернулось. Оно было шире, но примерно такого же роста, как и сам Годжо. Его здоровенная рука могла целиком обхватить хрупкую шею и сломать одним ударом. Но именно Сатору в этот раз пришел убивать. — Поглядите-ка, — оно обнажило клинок, тот самый, который запросто отменял проклятую технику, — глазам не верю. — Следовало отрезать мне голову, — губы расползлись в усмешке, будто к уголкам привязали нитки и тянули в разные стороны, — но теперь ты поплатишься за то, что посягнул на мою жизнь и жизни моих друзей. — Глупо, но поэтично, — ответило ему существо из тела Тоджи; от первого удара юноша увернулся, едва сдвинувшись с места, — неужели не пришло в голову, что ты продул уже один раз, и реванш точно станет смертью? Сатору ни на секунду не обращал внимание на подобную здравую мысль. Ему казалось, что он непобедим. Червь сомнения не мог пробить глухую стену самоуверенности, притом совершенно пустой. Жизнь последнего Годжо никогда и ничему не могла научить. И все же бой был неравным. Пусть тело Тоджи и получило незначительные повреждения, оно двигалось с прежней скоростью и верткостью. Сколько бы Сатору ни старался не уступать в прыти, сил ему все же не хватало. Бесполезность проклятой техники делала его уязвимым и совершенно безоружным — против такого соперника пригодилась бы физическая мощь и скорость. Даже если получалось предугадывать удары, парировать выходило не все. Клинок просвистел в опасной близости от обоих глаз, обрезал белую челку кривой лесенкой. Потом настиг удар под дых, и Сатору пролетел метров десять с ощущением, что внутренности сейчас выскочат через рот. Оружие в руках Тоджи разрушало проклятую технику, пока он им владел, следовало забыть о победе. Оно, вероятно, могло расстроить даже расширение территории — какая разница, что Годжо так им и не овладел до сих пор. — Теперь-то я отрежу тебе голову, — клинок приколол его булавкой к стене, вошел по самую рукоять в ладонь. Сатору ничего не мог делать — проклятая техника откатывалась, а физически он уступал противнику, будучи слабее во много раз. Надо же так глупо и постыдно встретить свой конец. Юноша закрыл глаза, когда блеснуло в тьме нечто, напоминающее катану. Тепло пятнами вдруг окропило его. Раздался странный чавкающий стук, потом еще один. Боли не было. Ощущение смерти не повторялось. Сатору открыл глаза, чтобы увидеть отделенную от тела голову Фушигуро Мегуми. «Откуда он здесь взялся?» Кровь из того места, куда когда-то крепилась голова, заливала темной лужей пол станции метро. Глухая тишина позволяла услышать последние удары сердца — потом тело Мегуми перестало производить любые звуки. А вот внутри Тоджи не колотился пульс, обозначающий живость. Это врезалось в мозг намертво вместе с тем фактом, что человек буквально отдал за него жизнь. Глава клана Зенин, знающий о нем всего-ничего, Сатору плохо помнил, что произошло потом. Он размазал тело Тоджи по стенам и потолку, а потом из отдельно лежащей, все еще говорящей мерзким ртом головы, извлек мозг, распоров шов. Он глядел на него с отвращением несколько секунд, потом — растоптал без сожалений, марая серыми пятнами и себя и все вокруг. Колени подломились — юноша беспомощно осел в лужу чужой разрушенной плоти. Зияющая пустота внутри при взгляде на побелевшее лицо Мегуми заставила его нашарить в кармане чудом уцелевшую раскладушку. Сугуру и Юджи примчались через четверть часа. Следить за тем, как медленно лицо Итадори, сияющее умиротворением, наполнялось скорбью, было стыдно и больно. Он закрыл трупу глаза, губы беззвучно задвигались. Сатору не хотел знать слов, произносимых для покойника. Сугуру безмолвно поддерживал его за плечи. Группа чистки прибыла к тому моменту, когда они уже втроем покинули станцию и отправились в техникум. Юджи больше с ним не говорил. Совсем. Он не смотрел, не дышал — полностью игнорировал существование Годжо Сатору на белом свете. Его глаза не видели, протыкали насквозь. Вина упала камнем на сердце. С другой стороны, Сатору не просил его спасать, не просил ради него жертвовать жизнью. Но так относиться к подобному было настоящим свинством. Вечером пришел клерк от старейшин. Годжо отправили в камеру: не помогли ни убеждения Яга-сенсея, ни попытка начать драку со стороны Сугуру. В заключении оказалось не так уж и плохо. Мозг совсем не обрабатывал происходящее. На глаза наклеили печати, конечности заковали в наручники. Сатору не улавливал существования внешнего мира совсем — оно исчезло, полное тягостей и смертей. От посетившей его Секо он узнал, что неделю назад состоялись похороны. Маки в качестве последней пригодной наследницы временно стала управлять кланом, несмотря на все недовольства среди подчиненных. Она даже неплохо справлялась. Сатору было все равно. Он даже не поинтересовался, за что его собирались осудить. Юджи пришел только раз за очень долгое время. Его получилось узнать по голосу: — Если я встану на пути, убьешь ли ты меня теперь, Сатору? Из горла не вырвалось ни звука. То была ночь перед самим заседанием. Причина, вынудившая Итадори прийти, осталась тайной. Он исчез, а потом вернулся через несколько часов. Его руки тянулись вперед, но не касались, он звал по имени, но звуки были далекими, будто доносились с другой планеты. Утром на заседании огласили: — Годжо Сатору изгоняется из мира шаманов за… — юноша не дослушал. Сугуру прорвался сквозь толпу хохочущих на пару с Юджи. Они трясли за плечи — не помогало. Сатору подумал, что казнь была бы лучше, закрыл глаза, и мир погрузился во тьму. Свет врезался в воспаленные глаза тысячей лезвий. В медицинском крыле было тихо. Слух уловил низкое посапывание где-то совсем рядом: Сугуру лежал лохматой головой на крае постели, пускал слюни на белое одеяло. Его заспанное лицо… Сатору протянул руку и коснулся кожи. Шрама на руке, которую Тоджи проткнул, почему-то не оказалось. Юноша повертел ладонью, оглядев ее со всех сторон, но не нашел ни следа. Сугуру заворочался, потом в панике открыл глаза и вскочил. Его крепкие руки сжали плечи, а дрожащий голос вызвал мурашки: — Наконец-то ты проснулся! Черт подери, говнюк, я чуть с ума не сошел, дежуря вторую неделю возле твоей койки. Сатору почему-то заревел — он и сам не понял. В какой-то момент мир просто расплылся одним большим пятном, как и лицо Сугуру, и влага скатилась по лицу, разбилась об одеяло крупными каплями. — Ты чего? — утер ладонями мокрые щеки. — Что случилось вообще? — голос ломался предательски. В коридоре раздались шаги, и на пороге показался Юджи — измученный, с залегшими под глазами тенями, держащий в руках стопку, очевидно, отчетов. — Уже полдень, Гето-кун, пора сменяться. Твоя очередь спать, — он наконец-то оторвал от стопки скрепленных степлером бумажек глаза, большие и темные. На лбу появился новый шрам — маленький и еще совсем свежий, красный, словно бы еще воспаленный. Но лицо Юджи осталось прежним: ни следа боли, разочарования. Он опустился на край постели, накрыл своей рукою худую ладонь, белую, как постельное белье медицинского крыла: — Наконец-то ты выкарабкался, — Сугуру показушно скривился, — я скучал, — и все же, продолжая гримасничать, вышел из палаты, оставив свободным стул с висящим на ним халатом для посетителей, — ты валялся в отключке и бредил все те дни, что пробыл без сознания. Как ты? Сатору похлопал все еще влажными глазами. Прикосновение Юджи было до ужаса настоящим. Повязка на лице отсутствовала, и Сатору видел его четко, как никогда раньше. Затем теплая ладонь прикоснулась к щеке. Это пробудило Годжо от подобия транса, в которое он впал, пытаясь разобраться в происходящем. — Что случилось? — наконец-то сипло переспросил он, надеясь, что слова сенсея внесут хотя бы немного ясности в сложившуюся картину. — Древнее проклятие в теле Фушигуро Тоджи попыталось заключить тебя в Тюремное Царство, когда ты, слетев с катушек, бросился защищать Мегуми. Мы с Маки не позволили обряду запечатывания произойти до конца — я сжег тело вместе с мозгом, которое принадлежало духу, и все пошло наперекосяк. Так или иначе, это здорово тебя потрепало, и с тех пор ты не приходил в себя. Мегуми успел принять пост главы клана и даже совсем оправился от нанесенного ранения. Что из того, что произошло до запечатывания, ты помнишь? В голове все спуталось. Сатору хлюпнул носом, и истерика захлестнула его окончательно. Никто не умер? Фушигуро-сан, выходит, не умер? Его не изгоняли? Сердце в груди заколотилось со страшной силой. Юджи обнял его, позволяя уткнуться в плечо и тихо вздохнуть, заблудившись в вопросах и домыслах. — Мы выяснили, перерыв архивы, что первым делом тюрьма перед запечатыванием прокручивает самые жуткие кошмары. Возможно, раз обряд был прерван, — большая рука Итадори гладила между лопаток, и это внушало небольшую долю спокойствия, — все пошло вот так. Я все равно рад, что ты проснулся. Его голос звучал ласково и почти весело. Сатору вдруг отодвинулся, оттянул воротник больничной рубашки и заглянул внутрь — шрам рассекал его тело от глотки до бока рваной линией, словно бы красной молнией. Тоджи действительно убил его. Вернее, проклятие, захватившее его тело. — А что с теми артефактами, которые.? — беспокойно подал голос юноша, отвлекшись от разглядывания новых узоров. — Сугуру решил, что будет здравым их конфисковать. Они теперь покоятся в теневом хранилище Мегуми, а старейшинам мы врем, что не было никакого перевернутого меча, что он потерялся или украли. Когда шумиха уляжется, переправим его на территорию техникума, и тут я буду присматривать за тем, чтобы ты оставался непобедимым, а запретное оружие не покидало положенного места, — Сатору разглядел улыбку на его лице. Ужас, до того охвативший его, отступал осторожно. Юноша протянул руку, коснулся росчерка небольшой раны на чужом лбу, будто не угадывая человека перед собой. Так странно было сознавать, что сущий ад, через который его протащило, существовал исключительно в подсознании и теперь окончился. — Ты правда уничтожил проклятие? — в изнанке разума Юджи не сделал этого, и даже отказался без разбора лишать кого-то жизни — даже чудовище. — Оно едва не убило тебя и всех остальных, я даже не раздумывал, — признался Итадори, и тогда-то все упростилось, а внутри стал только скорее затихать бушующий ураган, — гуманность не распространяется на убийц и чудовищ, даже если они украли тело отца моего лучшего друга, — Юджи растрепал сизые волосы, — как только будет можно, я приготовлю тебе клубничные моти. А пока, Сатору, с днем рождения. На календаре палаты в красный кружочек обвели цифру семь. В углу наконец-то удалось заметить кучку коробочек и свертков на оттащенной в угол тумбочке для мелочей. Растерянно оглядев это все и почесав в затылке, Сатору прикрыл глаза. Юджи наклонился, чтобы поцеловать его. Сенсей, может, был самой ужасной деревенщиной, но гуманистические приоритеты трактовал правильно.