Завтра - значит никогда

1 сентября 1998 года Конечно, наша с ней история взяла свое начало намного раньше этой даты, но какой смысл говорить о прошлом, если практически каждый из пассажиров, находящийся сегодня в Хогвартс-экспрессе, пытается забыть последний год, как страшный сон? А некоторые, включая меня, готовы пожертвовать целыми годами, лишь бы забыть о случившемся. В этой войне абсолютно все что-то потеряли, поэтому те немногие из нас с последнего курса, кто вернулся в Хогвартс, наверное, отчасти, пытался склеить осколки разбитой жизни именно в том самом месте, где она раскололась на «до» и «после». Школа Чародейства и Волшебства была поистине невероятным местом. Еще в мае месяце здесь происходили самые кровавые события последнего столетия, а всего через каких-то четыре ты снова садишься на поезд; твое сердце отчаянно бьется в предвкушении, ты жаждешь как можно быстрее преодолеть шестьсот километров, выгрузить свои многочисленные вещи и отправиться на традиционный ужин, чтобы… Чтобы что, собственно? Мне это было не нужно. Я не хотел возвращаться и не вернулся бы, если бы не сраное Министерство, припершее всю мою семью к такой стене, что без их позволения не то, чтобы шагу, вздохнуть лишний раз было нельзя. Никакого сознательного выбора мне не оставили. Либо учеба, либо домашний арест длиною в год. Вот и все перспективы на ближайшее будущее. Я же мечтал лишь об одном. Свалить из Лондона и никогда больше не возвращаться. Начать все с чистого листа: без порицания общественности, косых взглядов, шепота за спиной. Отец проиграл все в этой войне: нашу свободу, уважение и большое количество денег. Во всяком случае, тех, что хранились в банке Гринготтс. Все, что мы сохранили — лишь титул, который теперь является пустым звуком, не дающим ни власти, ни силы, ни престижа. Все это теперь восстанавливать нужно будет мне. И я готов, но только не в Британии. Здесь нашей жизни пришел конец. И не нужно тешить себя пустыми иллюзиями, что все наладится со временем. Хрена с два! Наверное, единственные, кто не тянет за собой багаж неудач и траура, являются первогодки, носящиеся табунами по коридорам поезда, и создающие слишком много шума. Но я держу свои эмоции под контролем и стараюсь отвлечься на привычные пейзажи за окном, которые меняются со скоростью света. В глазах уже рябит, но я упорно пялюсь в окно. Если отвлекусь, то непременно выйду из себя. Но, похоже, в последние несколько лет фамилия «Малфой» в черном списке у матушки фортуны, потому что мой покой нарушает именно та, которую видеть хочется меньше всего. Желательно никогда, но это было бы слишком щедрым подарком, которого я не заслуживаю. Грейнджер с размаху открывает дверь в мое купе, но по понятным причинам замирает в проходе. Я вижу, как надежда сменяется разочарованием. Она напряженно озирается по сторонам, решая, как поступить дальше. По моему мнению, ответ очевиден, но что-то не дает ей закрыть дверь и оставить меня в гордом одиночестве, равно как и решиться зайти она не может. На самом деле мне плевать, что она выберет. К этой «золотой девочке» я не испытываю ничего. Раздражаться при виде высокомерной гриффиндорки скорее привычка, выработанная годами, нежели мое реальное отношение к ней. Во всяком случае — это именно то, что я чувствую на данный момент. Так что, если ее рот будет закрыт, пусть садится, места много — сегодня я еду один. И нет, я не изгой среди однокурсников. Это мой осознанный выбор. Я нуждаюсь в уединении, которого был лишен последние полгода. Вначале мой дом стал пристанищем для фанатиков, а затем для министерских крыс, снующих по Мэнору, когда им вздумается. Чувствую, как привычное раздражение начинает подниматься из самой глубины. Метания девчонки утомляют, поэтому понимаю, что ситуацию так или иначе придется брать в свои руки. — Либо заходи, либо закрой дверь и свали нахрен. Тут два варианта, Гре-е-е-йнджер, — намеренно растягиваю ее фамилию, лениво закинув руку на спинку дивана. — Но при одном условии, — прежде, чем она делает шаг в мою сторону, снова останавливаю ее в проходе, — держи свой рот закрытым. Никаких вопросов. Стоит тебе сказать хоть слово, как мое гостеприимство обернется против тебя. Я доволен собой. Вижу знакомый блеск гнева в ее глазах на мои слова, но она молча проходит внутрь и садится напротив. Некоторое время мы оба смотрим в окно, но уже через полчаса я замечаю, как она начинает ерзать на своем месте. Она набирает в легкие побольше воздуха, но я кидаю предостерегающий взгляд. Ей ничего не остается, как проглотить слова, которые она собиралась вывалить на меня. Остаток пути проходит все в том же молчании. Где-то за два часа до прибытия обращаю внимание, что моя соседка уснула. Если честно, то сегодня она удивила меня целых два раза. Первый, когда зашла в купе. Серьезно? Неужели самой популярной ведьме не нашлось места в любой другой компании? Что подтолкнуло ее выбрать меня? Своего заклятого врага и причину неоднократных слез? А второй раз прямо сейчас. То, как она спокойно закрыла глаза в моем присутствии и отдалась безмятежному сну, говорило о слишком большой самоуверенности, либо о безнадежной глупости. Уж какой, но глупой она не была никогда. Мне представился шанс хорошо рассмотреть ее, чем я от скуки и занялся. Не скажу, что она особо изменилась с нашей последней встречи, но что-то в ней притягивало внимание. Волосы были собраны в высокий хвост, но множество непослушных волосинок выбивались из простецкой прически. На лице ни грамма косметики, но если не говорить этого вслух, то ей она была не нужна. Длинные темные ресницы, аккуратные скулы, россыпь веснушек и чуть припухшие губы, делали ее лицо довольно миловидным. Она не была красавицей, а время, проведенное в борьбе за жизнь, тоже наложило свой отпечаток. Ее руки были покрыты тонкими следами давно затянувшихся шрамов. Едва заметных, но так и не исчезнувших полностью. Слишком худая для уже сформировавшейся девушки. Маленькая грудь, тонкая талия, пусть и стройные, но короткие ноги. Я с удовлетворением заметил, что абсолютно ничего в ней не притягивает меня и в физическом плане. Не то, чтобы я очень сильно переживал по этому поводу, но почему-то испытал чувство облегчения. Ничего не изменилось, и никогда не изменится. 25 сентября 1998 года Именно в этот день я впервые украл у нее поцелуй. Почему украл? Потому что она этого не хотела. Во всяком случае, в начале. Это было сделано под сильными эмоциями и в здравом уме я бы никогда, точно никогда бы так не поступил. Однако я поддался, не смог взять под контроль своего внутреннего демона, который продолжал царапать мне плоть, стоило увидеть ее и в очередной раз убедиться, что меня она в упор не замечает. Я, как и ранее, был для нее пустым местом. Ничем. Что бы я ни делал, что бы ни говорил, она хранила молчание. Нет, больше я не называл ее грязнокровкой, но продолжал цеплять по любому поводу. Меня бесило, что вопреки всему, она снова контролировала свою жизнь, находя радость в мелочах, тогда как я просто существовал. Меня не радовало ничего. Только лишь ссоры с ней заставляли мое сердце биться чуть чаще. Я сам не знаю, почему этим человеком стала она. Не знаю, за что вымещал свою злобу именно на ней. Но факт остается фактом — что-то в этой хрупкой на вид, но невероятно сильной девушке наполняло мою дерьмовую жизнь смыслом. Я не сталкер, не преследовал ее по всей школе, наоборот, старался делать все возможное, чтобы наши дороги не пересекались, но судьба, сука, сталкивала нас снова и снова. И однажды я переступил черту. Очередной выходной в Хогсмиде не отличался от всех предыдущих. Наши столы в баре «Три метлы» были заставлены крепким алкоголем и, несмотря на поздний час и недовольное ворчание мадам Розмерты, угрожающей нам тем, что больше не пустит нас к себе, вечеринка была в самом разгаре. Никто не обращал на нее внимания, потому что все понимали, что она находится не в том положении, чтобы раскидываться ценными клиентами, приносящими прибыль. Не могу сказать, что я был сильно пьян, но легкое приятное головокружение имело место быть, а откровенные приставания какой-то девчонки, подсевшей к нам с подругами не более нескольких часов назад, еще больше туманило разум и разжигало возбуждение во всем теле. Но все это было ровно до той минуты, пока я не увидел Грейнджер. Она смерила нашу компанию неодобрительным взглядом и, протиснувшись между плотно стоящими столами, что-то шепнула Паркинсон на ухо. На самом деле определить, что она не сказала ничего хорошего, стало возможным по моментально раскрасневшемуся от злости лицу Пэнси. Грейнджер стояла над ней, как дементор, моментально высосавшая всю радость и веселье из слизеринки. Они обе были старостами своего факультета и надо полагать, что мисс Правильность сейчас нехило отругала более фривольную коллегу. Грейнджер тыкала пальцем в циферблат часов, а когда поняла, что Пэнс нет до ее слов никакого дела, круто развернулась и пошла к выходу. — Пэнс? Что она хотела? — крикнул Забини через весь стол, осушив очередной стакан с янтарной жидкостью. Сбоку от него сидела симпатичная брюнетка, которую он обхаживал полвечера. Но более-менее отвечать ему взаимностью она начала лишь минут двадцать назад. В его планы точно не входило окончить праздник на такой грустной ноте. — Она хочет, чтобы мы расходились. Пошла докладывать профессору о нашем неподобающем поведении, — кисло скривилась Паркинсон, неохотно вставая из-за стола. — Вы сидите, а я догоню ее. Грейнджер та еще заноза, но думаю, что смогу убедить ее смолчать и в этот раз. Кто-нибудь, пошлите ей уже мужика, чтобы она перестала совать свой нос в чужие дела. За столом раздался хохот. Мое же хорошее настроение тут же улетучилось. Мне никак нельзя было попадать в неприятные ситуации в этом году. Иначе министерские ублюдки еще крепче сожмут руку на моих яйцах и продлят срок моего заточения на неопределенный срок. Ну уж нет, Грейнджер. Я не позволю тебе еще больше разрушить мою жизнь. Мигом накинув пальто, и крикнув, что разберусь с ней сам, выскочил на улицу. Погода была просто отвратительная. Дождь моросил, мерзко оседая на оголенных участках кожи. Впрочем, от серого сентября иного ждать и не нужно было. Спасибо, что без пронизывающего ветра, пробирающего до самых костей. На улице практически никого не было, поэтому ее я увидел достаточно быстро, неторопливо спускающуюся по склону. Мне было это лишь на руку. Впереди имелся небольшой участок лесной опушки, и, в случае чего, нашему разговору никто не помешает. Правда я и сам толком не знал, что собираюсь сказать. Окрикнул ее спустя пару минут, но она не то чтобы не остановилась, а лишь прибавила шагу. Упрямая стерва снова игнорировала меня, и это стало своего рода спусковым крючком. Последней каплей давно уничтоженной выдержки. Ускорившись, я в три шага догнал ее, схватив за рукав куртки, и потянул на себя. Она не растерялась, и двумя руками толкнула меня в грудь. В это действие она вложила действительно много силы, потому что устоять на ногах удалось лишь с помощью Мерлина. — Блять! — зло выплюнул я, хватая ее уже двумя руками. Она истошно закричала, поэтому мне пришлось заткнуть ей рот рукой, пока к нам не сбежались все жители этой захудалой деревушки. Чем больше она брыкалась и пыталась вырваться, тем сильнее я сдавливал ее хрупкое тело в кольце своих рук, оттаскивая в темный лес. Я чувствовал, как тяжело она дышит от усталости и страха. Ее грудь так резко поднималась и опускалась, что я начал серьезно переживать, что у нее сейчас начнется истерика. Не придумав ничего умнее, я довольно грубо прижал ее к стволу дерева и рявкнул: — Ты сошла с ума? Я ничего тебе не сделаю. Просто молчи, Грейнджер, умоляю, просто молчи и я отпущу тебя. Подождав еще с минуту, я убрал руку от ее рта, а затем отодвинулся и от тела. Почему-то очень неохотно. — Чего ты хочешь? — неуверенно спросила она, так сильно вжимаясь спиной в ствол дерева, словно могла срастись с ним. Но при этом ее подбородок был высоко поднят, а глаза горели праведным гневом. Несмотря на то, что на улице было уже темно, я впервые увидел ее взгляд. Настоящий, направленный прямо на меня. Девчонка зорко следила за каждым моим движением, всматривалась, будто могла по жестам понять, чего ожидать дальше. Я всегда был лишен ее внимания, которым она щедро одаривала окружающих. Но не сейчас. Все это было моим до последней капли. И что-то произошло в ту самую секунду. Я перевел взгляд на ее губы, слегка раскрытые от все еще сбившегося дыхания, и понял, что хочу получить от этого момента нечто большее, чем испуганный взгляд. Я просто должен взять себе на память что-то еще. И, не давая себе ни малейшей возможности одуматься, я двумя руками обхватил ее лицо и накрыл губы поцелуем. Она снова начала вырываться, пыталась отворачиваться и даже била кулаками по моей груди, но я так плотно навалился на нее, что ничто в этом мире не заставило бы меня сдвинуться ни на миллиметр. Она не ответила, когда я провел языком по верхней, а затем и нижней губе. Не ответила и тогда, когда я от злости прикусил ей губу до крови, моментально заполнившей мой рот кровью. Лишь тихий стон сигнализировал, что она вообще это заметила. Умом понимал, что нужно отпустить. Что не имею права даже касаться ее, но с губ сорвалось жалкое: — Пожалуйста. Просто уступи. И буквально через мгновение я почувствовал, как она осторожно дотронулась до моей губы кончиком языка. Невесомое касание, почти что показалось, но мой язык тут же проник ей в рот, и я готов был застонать в голос, насколько охуительна она оказалась на вкус. Как только окончательно осознал, что она ответила мне, мои руки тут же обхватили ее талию и притянули ближе. Поглаживая спину, зарываюсь пальцами в копну пышных волос и тяну вниз, чтобы она дала мне возможность еще глубже проникнуть в свой влажный, теплый рот. Я словно не могу напиться. Наши языки переплетены настолько крепко, что уже непонятно, кому из нас все это нужно больше всего. Грейнджер сладкая на вкус. Ее пальчики аккуратно дотрагиваются до затылка, вызывая во всем теле электрические разряды и безумное возбуждение, которое я с трудом сдерживаю. Мне хочется повалить ее на землю, стянуть мешающие куски ткани и провести губами по каждому сантиметру гладкой кожи. Слышать ее стоны, вырывать рваные вдохи, входя в нее снова и снова. Теперь я уверен, что секс с ней был бы просто невероятным. Если я готов кончить в штаны лишь от поцелуев, то что будет, когда я впервые войду в нее. Именно «когда», а не «если». Потому что с этого момента я четко решил, что она станет моей, и я уничтожу любого, кто встанет на моем пути. 28 ноября 1998 года Наверное, меня прокляли. Я почти уверен в этом. Иначе как объяснить это наваждение? Я медленно схожу с ума — это знаю я… это знают все, кто знает меня. Я зациклился на той, что не отвечает взаимностью. Даже со шкафом разобраться оказалось легче, чем уговорить Гермиону дать мне шанс. Один лишь чертов шанс, который я бы уж точно не упустил. Я больше не зову ее по фамилии. Это обезличивало ее, не выделяло среди других. Но она не была никем — она стала всем. Блейз просил одуматься буквально каждый раз, когда я выходил из себя от бессилия что-либо изменить. Пэнс рыдала у меня на шее, когда в очередной раз я рвался в бой, чтобы сломать пару костей тому, с кем моя будущая девушка проводила время. Она не делала ничего предосудительного, но даже этого хватало, чтобы зажечь во мне такой огонь ярости, потушить который было уже невозможно. Кто-то настучал родителям о моем состоянии. Рассказал о ней. Никогда еще мне не было настолько плевать на все мольбы матери и угрозы отца. Я был готов от всего отказаться ради нее. Плевать. Пусть все сгинет к чертям. Я совершенно точно помешался. Умом я это осознавал, но что-то все равно тянуло к ней. Я не говорил это слово вслух. Это ведь не то самое, правда? Ее отказ шокировал меня и я, не привыкший к такому, хочу получить свое любой ценой. В этой жизни мне не представился шанс о чем-то просить. Не было нужды. Все получалось по щелчку пальцев. Любой каприз, потребность, желание. Казалось, что подо мной весь мир, и он принадлежит мне одному. Восстание Волан-де-Морта впервые разрушило это стойкое убеждение, а девушка, с которой я был готов разделить остатки разрушенной идиллии, сказала мне категоричное «нет», окончательно спустив на землю. Она не верила мне. И дело было даже не в том, что я натворил много дерьма и намеренно портил жизнь своими оскорблениями, издевательствами, насмешками. Она не верила в меня. Не верила в чувства, называя их блажью избалованного парня, которому захотелось новых ощущений. — Ни одна девушка не согласится на отношения, заранее зная, что они закончатся, — с грустной, но мягкой улыбкой на лице говорила она, стоило мне подловить ее в одиночестве в одном из коридоров Хогвартса. — Как ты можешь знать наверняка, что наши отношения ни к чему не приведут? Ты даже не даешь нам шанс попробовать. Не можешь меня простить? В этом все дело? — я прижимаюсь к ней так сильно, что тону в нежном аромате духов. В эти краткие мгновения она позволяет мне это и не отталкивает. Я знаю, что это не продлится долго. Скоро она возьмет себя в руки и уйдет, а я не пойду за ней. Пусть считает меня кем угодно, но только не жалким подкаблучником. — Я давно простила тебя, Драко, — отвечает она, глядя прямо в глаза и едва заметно проведя по щеке кончиками пальцев. — Но рано или поздно это наваждение пройдет. Ты оглянешься назад и пожалеешь о своем выборе. Я пытаюсь что-то сказать, но она кладет палец мне на губы, и я затыкаюсь. — Ты как-то спросил меня, «неужели ты хуже других?». Ты не хуже. Ты тот, кто разобьет мне сердце, а от него и так мало что осталось. Я хочу быть счастливой, но, боюсь, рядом с тобой мне придется заплатить слишком большую цену. Давай останемся друзьями? С Гермионой Грейнджер я могу быть кем угодно, но только не друзьями. И она сама это прекрасно понимает. В ее глазах стоят слезы, и когда первая слезинка скатывается по щеке, я ловлю ее губами. Стоит мне коснуться ее так, и я уже не могу остановиться. Один поцелуй превращается в десятки, и вот я уже снова целую ее мягкие губы, полностью растворяясь в ней. — Ты моя, Гермиона. Только моя. Всегда была ею и будешь. Просто я осознал это первым, — шепчу ей прямо в губы, с уверенностью встречая смятение, которое отображается в карих глазах. И пока она не опомнилась, снова целую. Уже жадно, требовательно, властно. Наклоняю ее голову так, как мне удобно и точно знаю, что и ей это нравится. Хочу, чтобы ее губы горели еще долгие часы, как напоминание обо мне. Она дрожит в моих руках. Наше притяжение уже не скрыть за словами. Ее тело и душа готовы принять меня. Сопротивляется лишь разум, но и эту преграду я преодолею. Это лишь вопрос времени. Я все еще не готов сдаться. 23 декабря 1998 года Большой зал. Последний ужин перед зимними каникулами. Я полностью разбит и опустошен. Накануне в Хогвартсе прошел традиционный бал. Не такой пышный, как за годы до этого: мы всё еще носили траур по погибшим, но приглашены были даже те, кто отказался возвращаться в школу в этом году. Моя девочка провела весь праздник в компании Поттера и объятиях Уизли. Если с первым все было понятно, то второй… я откровенно жаждал его смерти. Переломать руки, которыми он трогал ее, кружа в танце, разбить лицо, на которое она смотрела и которому ласково улыбалась. Она не переходила черту зная, что я наблюдаю за ней. Мы пересекались взглядами постоянно и это совершенно точно ее останавливало. Во всяком случае, пока я неотрывно смотрел на нее. Кто знает, что произошло за закрытыми дверями, куда доступ мне был воспрещен? Забини сказал, что я похож на безумца и даже попытался забрать палочку, которую я вертел между пальцами весь вечер, но я не отдал. Похоже, действительно все мои дороги так или иначе приведут в Азкабан. Наверное, я плохой человек. В моей голове царствует хаос, и я уже почти готов пустить все на самотек. Никогда бы не подумал, что триггером станет девушка. Не какая-то, а именно она. Та, что всегда была рядом, а я старательно не замечал, отталкивая ее все дальше и дальше, пока дорогу к ней найти стало невозможным. Почему всё в моей жизни сложилось именно так? Я никогда не ощущал такого. Ни в одной книге не было написано, что можно сдохнуть от неразделенных чувств. Они плещутся во мне днем и ночью, выматывая тело и сжимая тисками сердце. Оставаться на плаву мне помогает лишь бездействие с ее стороны, но я знаю, что как только увижу ее в объятиях другого, мне снесет крышу окончательно. Сейчас она сидит всего лишь через проход и пьет сок, но мне кажется, что, между нами, пропасть. Такая необъятная, что приблизиться к ней нет никаких шансов. Она бросает на меня украдкой взгляды из-под опущенных ресниц, и я ловлю их все, потому что неотрывно смотрю на нее. Так продолжается уже долгие месяцы и это стало своего рода привычкой. Использую момент по максимуму, ведь это все, что у меня есть. Все, что позволено. Смотреть, но не трогать. Выстрел в моей голове раздается неожиданно. Чувствую, как кровь пульсирует в голове, а глаза застилает пелена ярости. Проходя мимо моей Гермионы, Монтегю с наглой, самоуверенной ухмылкой кладет перед ней на стол зачарованный цветок, который переливается всеми цветами радуги и, облокотившись о стол, что-то говорит ей. Грейнджер заливается пунцовой краской, но отвечает с полуулыбкой, заправляя прядь волос за ухо. Мне хорошо знаком этот жест. Она смущена и немного нервничает. Но эта перемена в настроении… приятная. Грэхэм определенно и точно именно сейчас, на моих глазах, флиртует с ней, куда-то приглашая. Я только слышу, как сильно бьется мое сердце, а затем все исчезает. Блейз хватает меня за локоть, когда я с громким лязгающим звуком отодвигаю стул, но я уворачиваюсь. Последнее, что я вижу, как Гермиона переводит свой взгляд на меня и ее глаза расширяются от беспокойства. Следующие секунд тридцать я не вижу их, так как стремительно обхожу длинные столы с сидящими за ними студентами. Даже строгий окрик директора Макгонагалл, будто учуявшей назревающий скандал, ни на секунду не задерживает меня. Я стремительно сокращаю расстояние до Монтегю, чьи глаза горят насмешливым блеском. Этот сукин сын знал, что я двинулся на этой гриффиндорке. Да все, блять, с моего факультета это знали, но он единственный, кто осмелился кинуть мне вызов, подойдя к ней. — Ты знаешь за что, — говорю я, с ноги заехав Грэхэму в солнечное сплетение. Он отлетел на добрых несколько метров, приземлившись на спину, и стал хватать ртом воздух. Я делаю снова шаг к нему, но резко останавливаюсь. Ее руки стальной хваткой сжимаются вокруг моего живота. — Не надо, Драко! Пожалуйста, остановись! — как молитву шепчет она сквозь рыдания. Она уткнулась лбом где-то в районе моих лопаток, а ее тело дрожит. Пелена перед глазами постепенно рассеивается, снова возвращая мне остатки разума. В зале стоит почти гробовая тишина. Все смотрят на эту сцену в немом молчании, и слышны лишь всхлипы Гермионы, так и не отпустившей меня. Всегда удивляло, откуда в такой маленькой столько силы. Но своими ручками она сжимает меня так сильно, что становится тяжело дышать. Грэхем тем временем приходит в себя, встает с пола и, небрежно отряхнув штанину, пожимает плечом. — Надоело смотреть на твою кислую мину, — говорит он. — Профессор Макгонагалл, претензий к Малфою не имею. Мы все уладили, — а затем разворачивается и уходит. Понимаю, что все это было сделано специально. Что же, наверное, все к этому и шло. Либо сейчас, либо никогда. Из этого зала я выйду либо с девушкой, либо униженным отказом неудачником. — Пусти, — говорю я, разжимая тонкие пальцы, цепляющиеся за рубашку. Чувствую, как сильно она напрягается от моего холодного голоса. Поворачиваюсь к ней медленно. Мне плевать на взгляды всех присутствующих, которые так и застыли в шоке от происходящего. Она упрямо стирает слезы тыльной стороной ладони, растирая их по всему раскрасневшемуся и слегка опухшему от слез лицу, но они продолжают градом катиться из ее прекрасных глаз. — Посмотри на меня, — пытаюсь вложить в голос хоть каплю нежности, но получается все равно грубо. И она это чувствует, сжимается вся, но находит в себе силы встретиться со мной взглядом. Я знаю, что должен сказать, но понимаю, что не скажу этого сейчас. Не здесь. Для этого нужен особенный момент, когда мы будем наедине. Почему-то в голове бьется неуверенное «если будем», потому что я все еще не знаю, в каком статусе я выйду отсюда через минуту. Забавно. Все, что у меня всегда было — это уверенность. Непоколебимая, железная, взращенная во мне с малых лет, но все рассыпалось, как прах. С ней никогда не знаешь, что будет дальше. Поэтому вместо тех самых слов я прошу ее сказать лишь «да». Знала бы она, как всё во мне дрожит и бьется в страхе услышать не те самые слова. На лице лишь маска из хладнокровия. Она всегда при мне, всегда со мной. Гермиона нервно облизывает губы, делает вдох и протягивает ко мне ладошку со словами: — Да. Моя. Тут же проносится у меня в голове и я, едва улыбнувшись краешками губ, беру ее за руку и притягиваю в себе. Целую в лоб и крепко обнимаю за плечи. Мои легкие снова чисты и наполнены воздухом. Лениво обвожу взглядом присутствующих, фирменно усмехаюсь, и зал взрывается шумом голосов. 23 января 1999 года Не знаю, как она это сделала, но нам разрешили на сутки покинуть школу. Понятия не имею, где мы находимся. Все, что нас окружает — это бесконечный лес и сугробы по колено. Из всех построек лишь небольшой дом квадратов на сорок. Она смущается, лепечет что-то о том, что я, наверное, к такому не привык, но ничего лучшего найти она не смогла, а я не могу налюбоваться ею. Каким нужно было быть слепцом, чтобы сказать, что она не красавица? Она во много раз лучше. В камине трещат поленья, объятые жаром красного пламени, а за окном спускаются сумерки. Снег не перестает идти с самого утра. Боюсь, что завтра утром мы даже дверь не сможем открыть, все заметет. Сейчас мне кажется, что я готов прожить здесь всю свою жизнь, только бы она была рядом. После сытного ужина мы расположились на диване в объятиях друг друга. В ее компании уютно даже молчать. Если это оно, то самое, то я жалею лишь об одном, что это не случилось со мною ранее. Я потратил драгоценное время на бесполезные вещи, тогда как давно мог прижимать к себе теплое женское тело и наслаждаться долгожданным спокойствием. Наши бокалы давно пусты, и я хочу наклониться, чтобы наполнить их снова, но она рукой останавливает меня. Переворачивается, чтобы сесть ко мне лицом и мягко толкает в грудь. Я опираюсь спиной на подушку, и она забирается ко мне на колени, склоняясь сверху. До этого момента я еще никогда не переступал черту, как бы сложно мне ни было. Настолько сильно боялся напугать ее своим напором, что напряжение в паху приходилось сгонять на жестких тренировках и в душевой кабине. Гермиона провела рукой по моим волосам, очертила брови, нос и мазнула по губам, а затем потянулась и поцеловала меня. Вначале лишь едва ощутимое касание, а затем я почувствовал ее язык, лизнувший нижнюю губу. Она с удовольствием пососала ее и углубила поцелуй, коснувшись моего языка. Я мысленно приказывал себе держать себя в руках, но когда с ее уст сорвался первый вздох, вся выдержка полетела к херам собачьим. Я слишком долго ждал, слишком много фантазировал, как это будет. Руки крепко обхватили ее за попу и притянули к паху. Я был возбужден до предела и мой член уже горел от нетерпения, вызывая неприятные ощущения внизу живота. Я дал ей шанс остановиться, но она прижалась еще ближе, и потерлась о меня промежностью. Я рвано выдохнул сквозь зубы и одним движением перевернул ее на спину, оказавшись сверху. Губы покрывали шею, всасывали в себя нежную кожу, оставляя багровые следы, а руки уже стягивали с нее рубашку. Языком спустился к острым ключицам, прочертив по ним дорожку, но когда показалась грудь в простом лифчике без кружева и ажура, я тут же припал к ней, облизнув сосок сквозь тонкую ткань. — Драко-о-о, — простонала она. Я забеспокоился, что она сейчас захочет остановиться, но она лишь спрятала руки за спину и расстегнула застежку. Я тут же сорвал мешающий кусок ткани и откинул его куда-то на пол. Прежде, чем я припал к темно розовым вершинкам снова, она подцепила края моей футболки и помогла стянуть ее через голову, откинув подальше. Мое тело реагировало на любое ее касание, даже такое невинное. В штанах было не просто тесно, а сдавливало до боли, но я терпел. Эта ночь должна стать особенной для нас. Но еще более значимой для нее, так как это было впервые. Гермиона Грейнджер подарила мне не только первые полноценные отношения, она подарила мне себя целиком и полностью, и я всё чаще задавался вопросом, какой из Богов сжалился надо мной, наградив столь щедро. Я сдавил руками ее упругие груди и медленно очертил языком ореолы, вырвав у девушки еще один горячий стон. Соски были твердыми и с готовностью отзывались на ласку. Я крутил их между пальцами, лизал, сосал и снова зализывал. Все это продолжалось до тех пор, пока ее стоны не превратились в мычание и тогда, я начал спускаться ниже, целуя гладкий живот. Одним движением стянул с нее джинсы вместе с трусиками. Она попыталась закрыться руками, сжав колени, но я успел перехватить ее руки и переплести наши пальцы. Коленные чашечки так же, как и верх ее восхитительного тела, были покрыты поцелуями, и она окончательно расслабилась. — Раздвинь ноги, детка. Не надо меня стесняться, — прорычал я в нетерпении, проводя языком по внутренней стороне бедра. Она всхлипнула, но подчинилась. Теперь ее ноги были разведены в сторону, и мне открылась очередная великолепная картина, на которую я надрачивал несколько месяцев, находясь в одиночестве. Половые губы блестели от естественной смазки. Она была полностью гладкая, без единого изъяна. Наверное, я пялился слишком долго, потому что она снова попыталась свести колени, но я несильно прикусил ей кожу на бедре. Ее пальчики мертвой хваткой вцепились в мои пальцы, которыми я все так же держал ее за обе руки. Понимая, что ни она, ни я не можем больше ждать, я накрыл ее промежность ртом, проведя вверх и вниз кончиком языка. Она металась по дивану, а я все сильнее и острее бил языком по самому чувствительному месту, вырывая у нее порывистые стоны. Опыта в этом вопросе у меня не было вообще. Я никогда ранее не доставлял девушкам удовольствие языком. Мне казалось это в какой-то степени унизительным и недостойным, но сейчас готов рассмеяться вслух. Просто не было той самой, которой хотелось бы принести настолько безграничное удовольствие. Ее стоны были самой волшебной музыкой для моих ушей. В какой-то момент она выгнулась и содрогнулась в оргазме, но я остановился лишь тогда, когда она коленями сжала мою голову и всхлипнула. Приподнявшись на коленях, я стянул с себя спортивные штаны, и мой член наконец-то ощутил свободу. Он весь налился от крови и жалобно пульсировал в моей руке. Давно не первая смазка показалась на кончике, и я растер ее по всей длине, сжав от удовольствия зубы. Я знал, что ей будет больно в любом случае, и с этим я помочь ей никак не мог. Она лишь ободряюще и немного застенчиво улыбнулась, протянув ко мне руки. Я сжал член у основания и немного вошел в нее, растягивая тугие стенки влагалища. Давая ей время немного привыкнуть ко мне. Но я слишком сильно хотел оказаться внутри нее, поэтому, когда я накрыл ее рот поцелуем и двинул бедрами вперед, она закричала от боли, а я от наслаждения. Мне кажется, что на секунду у меня даже глаза закатились от невероятного чувства, которое я испытал, разрушив преграду. Пальцы, державшие ее лицо, почувствовали влагу, и я с ужасом понял, что она плачет. Оторвался от сладких губ и с беспокойством посмотрел на нее, но она снова удивила меня, сказав: — Только не останавливайся, продолжай. Я снова полностью вышел и тут же вошел на всю длину. Все еще было очень туго, но Гермиона храбро встретила второй толчок, не издав ни звука. Мышцы спины горели огнем, я снова и снова делал поступательные движения, пока не увидел, как ее лицо расслабилось. Вот тогда я перестал себя сдерживать. Размашистые движения до самого основания, снова и снова, пока яйца не начало скручивать тугим узлом. Если бы она даже попросила, я бы уже не смог остановиться. Было запредельно хорошо ощущать себя в ней. Жар охватил каждую частицу тела. Подняв одну ногу и согнув ее в колене, я уже хаотично двигался в ней с громкими, влажными шлепками. Грейнджер прикусила ладошку рукой и страстно застонала. Я знал, что она не сможет кончить, это лишь мое удовольствие, но то, что она начала испытывать хоть какие-то крохи наслаждения, наполняло мою душу счастьем. Отпустив ее ногу, я начал вколачиваться в нее бедрами, сжав руки на ее груди. Пот тек по спине и шее. Она притянула меня к себе, обхватив за шею, и сцепив свои ноги у меня на пояснице. Тело затрясло и я, прижавшись носом к ее виску, толкнулся еще пару раз, кончая со сдавленным рыком. Когда наше дыхание выровнялись, я лег позади нее, и прижал к себе. — Мне кажется, я люблю тебя, Гермиона. Она едва слышно прыснула от смеха. Признание, надо сказать, вышло не очень эмоциональным, но зато в нем не было ни капли лжи. — Мне тоже так кажется, Драко. И я. 1 июня 1999 года Экзамены прогремели, а выпуск с размахом был отпразднован. Я сидел в комнате Грейнджер, пока она собирала вещи, чтобы отправиться вместе с ней на платформу поезда, который в последний раз доставит нас из Хогвартса в Лондон. Она куда-то вышла, и я скучающе обводил глазами небольшое, но достаточно уютное помещение. Оно не особо отличалось от слизеринских спален, но здесь было куда теплее и как-то по-домашнему, что ли. Даже несмотря на то, что соседки Гермионы давно вынесли свои вещи и отправились прощаться с местом, которое длительное время было для нас всех вторым домом. Мое внимание привлек клочок бумаги, зажатый между ящиками. Я честно не собирался читать. Хотел лишь вытащить и засунуть в шкаф, но… «Лучше бы ты умерла, предательница». Мои руки резко вспотели, и я рванул ящик на себя. Их были сотни. Исписанные полностью, всего в пару предложений, написанные перьями и простыми шариковыми ручками. Письма, послания, в конвертах и без… и все одного содержания. Ее обвиняли за связь со мной. Обзывали, втаптывали ее имя в грязь, желали смерти и прочее. У меня были похожие, но я никак не ожидал, что и она их получает. Она ни разу не показала своего расстройства ни словом, ни делом. — Почему ты не сказала? — глухо спросил я, когда она снова появилась в комнате. — И что бы это изменило? — она безразлично посмотрела на бумаги, разбросанные под ногами, но от меня не ускользнула боль в ее глазах. — Ты не должна была проходить через это в одиночку. Ты не доверяешь мне? — Драко, — она села передо мной на колени и обхватила мой торс, прижавшись к груди, — мне всё равно на эти письма. Они ничего для меня не значат. Это мнение чужих людей. Ты — куда важнее их всех. Никто не говорил, что будет легко, но я обещаю, что буду с тобой до самого конца. Если мы когда-нибудь и расстанемся, то точно не из-за этого. В Лондоне будет еще сложнее. Но мы справимся, если будем вместе. Ее глаза смотрят мне прямо в душу, но я вижу в них уверенность, и это питает меня. Я не имею права опускать руки из-за такой неприятной, но, по сути, пустяковой ситуации. Когда мы вернемся домой — нас ждет ад. Помимо новостных изданий и случайных прохожих, на нас обрушится все министерство, которое будет всячески убеждать ее, что ей не стоит связываться с таким, как я. Я навсегда останусь Пожирателем смерти в глазах других людей. Только сейчас понимаю, насколько эгоистичен был, втягивая ее в свою безумную жизнь. Из-за меня она может потерять все, к чему так упорно шла и чего заслуживает, но даже осознание этого факта не отменяет другого — я не смогу ее отпустить. Она открыла во мне все лучшее. Вытащила на поверхность давно похороненное, но так до конца и не уничтоженное безумной идеологией отца. Я благодарен ей за это. И я никогда не сделаю ей больно и не заставлю разочароваться в своем выборе. Знал бы я тогда, как сильно заблуждаюсь…