l'altra dimensione

Дамиано стоит за ширмой, когда через тонкую перегородку раздаётся шорох. Она раздевается. Она раздевается. Впрочем, он и сам уже стянул штаны и рубашку, оставаясь в одном белье. Белье, которое тоже надо снять. Какого чёрта. Раздвигается штатив, фотограф устанавливает оборудование, где-то рядом пыхтит Томас и шуршит одеждой Итан, но Дамиано слышит только как расстёгивается молния узких джинс, как комкается под пальцами рубашка. Он слышит и ловит себя на мысли, что специально вслушивается. Почти затаив дыхание. Щёлкает застёжка бюстгальтера. Дамиано закрывает глаза и считает до десяти. Всё нормально, это просто фотосессия. Фотосессия с великим фотографом, они просто модели, сейчас они не более, чем объекты съёмки для мастера, лепи из них что хочешь, но тот факт, что... Что? Он видел голого Томаса. Они как-то мылись вместе, и в этом было ровно столько же непотребства, сколько в шутливых поцелуях между песнями на концертах или сне в одной постели, — ни сколько. Он почти видел голого Итана. Он видел Итана в стрингах, когда кусочек крошечной ткани плотно сжимал его член, но в этом было много смеха и ни капли бесстыдства. Но он не видел голой её. Нет, не голой. Голые они были с Томасом в ванне, голыми люди ходят в сауне, а её он не видел обнажённой. Дамиано не видел Викторию такой, какой ему предстояло увидеть её вот-вот. Он видел её в купальнике, видел её спящую в одном белье, видел её грудь с напряжёнными сосками через одежду, когда она не надевала бельё. Потому что неудобно, потому что жарко, потому что все свои, потому что это зашло настолько далеко. Дамиано глубоко вздыхает, стягивая трусы. Видимо, слишком громко. За ширмой хихикают. Зачем им вообще весь этот цирк с ширмами? Всё равно сниматься в чём мать родила, смысл раздеваться, скрываясь за этим тряпьём? От этого только более неловко, хотя, казалось бы, куда уж больше. Фотограф интересуется, готовы ли они. Дамиано и сам не знает, готов ли. Да и как к такому приготовишься. Накидывает халат, заранее любезно выданный стаффом. Коротковато, но всё, что надо, прикрывает. По крайней мере, пока что. Когда он выходит, Томас и Итан уже ждут. По Итану, конечно, никогда не скажешь, что он чувствует в данный момент, а Томас легко улыбается, как часто делает это в последнее время, но проскальзывает какая-то неловкость, что-то скользкое между ними тремя, что-то смущающее, что-то в непривычной тишине и в сжатых челюстях. Фотограф ставит их к фону, — серебряная тряпка, — прикидывает, как кого разместить, и тогда из-за ширмы выходит Виктория в одном небрежно накинутом на плечи халате. Халате, под которым определённо абсолютно ничего нет, только на шее сверкают звенья цепей, и в ушах серьги. Она подходит к ним с лёгкой полуулыбкой, такая расслабленная, вряд ли думающая о том, насколько вся эта ситуация ужасно неловкая для них. Фотограф командует, а это значит пора. Итан с абсолютно невозмутимым лицом скидывает халат и бросает его куда-то в сторону. Туда же отправляется халат Томаса, и Дамиано думает, что он всё ещё одет не один, пока краем глаза не замечает светлое тонкое плечо, и тогда его сердце останавливается. Главное — не поворачивать голову. Главное — заставить себя не смотреть. Не рассматривать. Лучше вообще ослепнуть, чтобы не было даже искушения. А оно ведь было. — Дамиано? — разносится под ухом. Она стоит так близко, что он почти может чувствовать её дыхание у себя на шее. Он мямлит что-то и неистово дрожащими руками снимает с себя это тряпьё, в котором вдруг стало так невыносимо жарко. Между ними всего несколько сантиметров разогретого от тел воздуха. Итан по указаниям фотографа прижимается животом к его спине и закидывает локоть Дамиано на плечо. Виктория неожиданно хихикает, и от этого звука Дамиано дёргается и переводит взгляд в её сторону. Томас положил голову ей на плечо, и его щетина защекотала её нежную кожу. Они оба улыбаются, но Дамиано совсем не до смеха, потому что он видит. Её резкие загорелые ключицы и тонкая шея, спадающие на лоб и щёки растрёпанные волосы, подведённые коричневым яркие глаза. Опускать взгляд ниже опасно, но он соскальзывает сам и цепляется за золотистую цепочку с нанизанными на неё чёрными бусинам, сверкающую между полушариями грудей. Небольшие, упругие, с напряжёнными сосками, к ним хочется прикоснуться и приласкать пальцами, чтобы узнать, насколько она чувствительна здесь. Дамиано судорожно выдыхает и с большим трудом отводит взгляд в камеру. — Положи мне руку на щёку, — говорит Виктория, — будет мило. Положишь? Мило. О да, будет мило. Особенно, когда у него встанет, и это увидят все, потому что они, чёрт возьми, голые, а рядом маячит фотограф, в адекватности которого давно уже пора было начать сомневаться. Но Дамиано так хочется прикоснуться, и в то же время он понимает, насколько это может быть опасно. Он мямлит что-то невнятное, колеблется, но руку кладёт. Обхватывает щёку одной рукой, проводит кончиками пальцев по бархатистой коже, большой палец задевает губы, расплывшиеся в довольной улыбке, — почти мурлычет, —в этом жесте столько нежности, может даже чуть больше, чем следовало бы в такой ситуации, и ещё немного интима. Виктория подаётся вперёд, чтобы прильнуть щекой к руке ещё ближе, её кожа очень горячая, и она чуть не упирается грудью в его, Дамиано, грудь. Животы слегка соприкасаются, и тогда он вспоминает, что они обнажены абсолютно полностью, и ещё чуть-чуть, и она прижмётся к его паху, и мысли улетают в другое измерение. Дамиано слышит, как шевелится Томас, и краем глаза цепляется за движение его рук, обхватывющих Викторию за талию. Нельзя. Томасу нельзя так делать. Потому что Дамиано не может себе это позволить, а значит не может никто. И даже Итан не отвлекает, когда меняет положение рук и обнимает за плечи. Они наверняка выглядят так, будто снимаются в порно, ещё немного, и сейчас начнётся сцена группового секса. И фотограф такой довольный, будто только этого и ждёт, делает кадр за кадром, ловит объективом каждое крошечное движение, каждую смену позы, выглядит состредоточенно, но ежесекундно окидывает их внимательным взглядом, особенно когда Виктория прижимается к Дамиано настолько близко, что тот поджимает живот и задерживает дыхание. Ему становится так стыдно, что хочется провалиться сквозь землю, и он боится возбудиться или сделать что-то, что будет слишком, что-то, что может всё испортить, потому что они так близко, и всё это так хрупко, одно неловкое движение, и всё. Фотограф заканчивает и отпускает их. Дамиано отстраняется с полным долгожданного облегчения вздохом, и может быть это было слишком очевидно, потому что Виктория быстро смотрит на его лицо, но отводит взгляд. Она поворачивается, чтобы взять из рук фотографа свой халат, и пока надевает его, стоит к ним спиной, так что Дамиано, снова охваченный стыдливым интересом, скользит взглядом по изгибу талии и бедру, по округлости ягодицы, по ямочкам на пояснице, пока ткань халата не скрывает всё это великолепие от его глаз. Что бы сказали Томас и Итан, узнав, о чём он теперь думает? Что бы сказала Джорджия, узнав об этой моральной измене? Что бы, в конце концов, сказала сама Виктория, узнай она, что стала не просто чьим-то там сексуальным интересом, а его, Дамиано, её друга, её брата, её соулмейта, личным помешательством, не дающим покоя уже так давно, и взыгравшим теперь новыми красками? Что теперь ему говорить самому себе?