l'altra dimensione

Гитара совсем расстроена. Томаса это бесит, особенно потому, что его тюнер куда-то пропал ещё несколько дней назад, а до ближайшего музыкального магазина переться через весь район. Ещё больше это бесит потому, что тюнер есть у Вик. А это ужасно, потому что как с ней теперь общаться как раньше — хрен знает. Он мнётся с ноги на ногу. В студию он приехал самый первый, но Вик уже написала, скоро будет здесь, а это значит, что они какое-то время будут тут вдвоём. Совсем одни. И мало того, что Томасу нужен чёртов тюнер, так ещё и начни он вести себя хоть капельку иначе, чем раньше, то Вик заметит сразу. Она вообще проницательная, так если дело касается кого-то из парней, то она видит всё насквозь. Особенно его, Томаса, и видит, и слышит, и чует. Это льстит. Льстит и пугает одновременно. Потому что Вик знает его как саму себя, а может даже ещё лучше, потому что она давно внутри, в его голове и даже в самом сердце, она в крови и каждой клеточке его тела. Они давно уже неразделимы, и она видит мир его глазами, но в то же время видит его самого со стороны, и именно поэтому... Поэтому она сразу всё поймёт. Поэтому от неё ничего не скроешь. И если раньше все свои чувства Томас позволял ей пропускать через себя, то теперь он не даже себе не может позволить ощущать нечто подобное. По коридору даже не раздаются шаги, но он и так уже чувствует, что Вик почти пришла. Между ними ментальная связь, телепатия, и прямо сейчас надо закрыть нахрен всё сознание, чтобы она не прочитала мысли. Надо сделать непроницаемое лицо, чтобы на нём не отразилось ни капли сомнения и раскаяния. Потому что стыдно. Потому что жаль. Потому что он не должен был даже думать об этом, как не думал ни разу за все долгие годы их совместной, разделённой пополам, жизни. Но упругость и жар её кожи, которую он сжимал в руках тогда, её мягкие волосы, щекочущие его щёку, её мягкие ягодицы, прижимающиеся к его бёдрам, когда нельзя было даже шолохнуться, чтобы не позволить себе лишнего. Боже, как же тяжело. — Привет, — открывается дверь за его спиной, и Томас только теперь понимает, как сильно его ладони сжимают гриф, и как струны впиваются в огрубевшие пальцы. Он кивает, как делает это всегда, и с трудом заставляет себя обернуться. На Вик простая белая майка и шорты, — на улице жарко, — и, казалось бы, ничего особенного, но цветастый лифчик просвечивающий сквозь тонкую ткань, и джинсовая ткань, такая короткая, что наклонись, и ягодицы будут на всеобщем обозрении. За её спиной чехол с гитарой, и она вынимает инструмент и ставит на стойку. В кармане чехла что-то выпирает, и это явно чёртов тюнер. — Я... — начинает Томас. Глубокий вдох. Выдох. — Гитара расстроилась, а я тюнер похерил, возьму твой? — Конечно, — Вик улыбается, как обычно. Она всегда улыбается ему, и хочется улыбнуться в ответ, но сил нет, особенно когда она всё-таки наклоняется, и эти чёртовы шорты... Блять. Блятьблятьблять. Когда она протягивает Томасу тюнер, его руки трясутся. Он почти выдёргивает тюнер из её пальцев, и, наверно, это слишком грубо, Вик быстрым пытливым взглядом осматривает его лицо, Томас пытается сделать его как можно более непринуждённым, но смотреть в глаза — опасно, а отводишь взгляд, и он натыкается на вырез майки (ну почему она такая низкая), где блестит тонкая цепочка, им же, Томасом, когда-то подаренная, и выглядывают черные лямки белья. И не то чтобы он никогда всего этого не видел. Они спали вместе не один раз, смеялись, просыпаясь в случайных объятиях, переплетая голые ноги в попытках согреться, переодевались друг перед другом без капли стеснения, но отчего же теперь в самых тонких движениях столько интима, столько личного, только между ними. Отчего же это так невыносимо тяжело. "Ты в порядке?" — она хочет это спросить. Точно хочет, Томас знает. Но спасибо, Господи, спасибо, что не спрашивает и просто делает вид, что не замечает ничего. Но между ними нерушимая связь, и Томас знает, что она всё видит, потому что он видит тоже. Отвернувшись, с неожиданным облегчением он идёт к своей гитаре и садится на стул. Тюнер легко цепляется за головку грифа, и Томас старается сосредоточиться только на этом, подкручивает колки, но мозг подкидывает совсем другие картины, где под пальцами не жёсткие струны, а чужие рёбра, обтянутые тонкой кожей, а вместо фальшивых стенаний инструмента тяжёлое прерывистое дыхание. Томас сжимает губы. Какого хрена. Она единственный человек в мире, который умеет читать мысли, и если сейчас она узнает... Он умрёт на месте. Поцелует её на прощание, не шуточно, как в детстве, и не для эпатажа, как на сцене, а прямо по-настоящему, со всей его страстью и всеми остатками его жизни. Поцелует и умрёт. Томас заканчивает, гитара звучит по-божески, но он впервые этому не рад. Встаёт с кресла, ноги подкашиваются, но через силу Томас заставляет себя подойти к Вик. Она сидит на полу к нему спиной, задравшаяся майка обнажает низ спины, а лопатки и плечи двигаются, когда она перебирает струны баса. Он мнётся, не решаясь подступиться. В окно светит солнце. Вик сидит против света, и её собранные в небрежный хвост пушистые волосы подсвечиваются золотом, мягко касаясь мочек ушей с продетыми в них серьгами. Один локон скручивается на шее, и его до боли хочется смахнуть пальцами. — Эм... Вик, — он запинается, — я всё. Спасибо. Она резко оборачивается, и в её глазах столько жизни, и ещё чего-то непонятного, неизведанного и почему-то настолько пугающего, что Томас чувствует, как земля почти уходит из под ног. К нему тянутся руки, обхватывают за талию и притягивают к себе, к её тёплому мягкому телу, заключая в объятья, а потом треплют волосы, так по-детски и так невинно, что на глаза наворачиваются слёзы; как он мог позволить себе думать обо всём этом. Как он мог такое допустить? — Можешь оставить себе, у меня их несколько. Рука с силой сжимает штанину, почти рвёт. — Спасибо. На этом он отстраняется.