l'altra dimensione

E adesso giuro faccio le valigie А теперь, клянусь, я пакую чемоданы Scappo via in un'altra dimensione И отправляюсь в другое измерение Son stanco delle vostre facce grigie Уже устал от ваших серых лиц Voglio un mondo rosa, pieno di colore Я хочу красочного розового мира...

Виктория ужасный человек, но ей это чертовски нравится. В первый раз, когда ей в голову пришла подобная мысль, она испугалась. Мысль безумная и поначалу кажется отвратительной, но чем дальше, чем чаще она задумывалась об этом, тем сильнее и отчётливее понимала, что так будет правильно, так и должно быть, и она безумно хочет этого. Но, проживая такие чудесные моменты радости и горести вместе, Виктория всё больше понимала, что приход этих мыслей был необратимостью, и рано или поздно они бы всё равно настигли её. Через оживлённые, но такие пустые для них улицы Рима, через школьные концерты и множество неудавшихся составов, через неудачи, через ссоры и примирения, она шла к этому шаг за шагом, преодолевая себя. Она хочет быть с ними. Она хочет стать с ними одним целым. И пусть она будет ужасным человеком с ужасными желаниями, но это то, чего ей хотелось, возможно, с первого мгновения вместе, и, не осознав это раньше, она потеряла так много. Они все многое потеряли за эти годы, не поддавшись и не приняв то, чего глубоко внутри хотели все, к чему всё это время на самом деле тянулись. Она помнила, как после собственного осознания отчётливо увидела это и в них. Как Дамиано, начав встречаться с Джорджией, не был счастлив, и пусть это была его инициатива, Виктория прекрасно понимала, что он был слишком хорошим человеком, чтобы не сделать это. Из жалости. Болезнь Джорджии и её глубинный страх одиночества подтолкнули Дамиано на путь сочувствия и благодетели. Но Виктория всегда понимала, что это не приносит ему ничего, кроме усталости и ощущения потери своей жизни. Он не отвечал такой же взаимностью к Джорджии, которая тянулась к нему. Она всегда была чудесным человеком, но лучше ей продолжать быть такой же чудесной подальше от Дамиано, подальше от них. Она наблюдала за Итаном, за его чрезмерной заботой о них с целью быть ближе, не понимая, что он уже невероятно близок. Он делал вид, будто полностью доволен, но на самом деле не чувствовал себя достаточно причастным, потому что в первый раз за всю жизнь сам тянулся к кому-то настолько, чтобы бояться спугнуть. Его вымученная отрешённость не была врождённой, он выдрессировал её в себе, и Виктория мечтала избавить его от неё. И Томас. Бедный малыш Томас, его грустные глаза и отказ от самого себя. Он всегда был больше остальных привязан к ней, и их общая многолетняя история восхищала Викторию его преданностью. Он с самого начала был хорошим, милым, послушным щенком, глиной в её руках, и, казалось, с ним будет проще всего... Если бы не его глупые беспочвенные комплексы и сомнения. В себе, в окружающих, и, может, даже в Виктории. Когда он хотел чего-то, но считал себя недостойным, когда между ними не оставалось ничего, но он не мог сделать не то чтобы первый шаг, он не мог даже увидеть всех её шагов, и первых, и всех последующих, потому что в его голове сидел паразит под названием недоверие. Он не доверял даже себе, и Виктории потребовалось много времени, не один год, чтобы он научился доверять хотя бы им. Они очень устали, она видела это. Они были измождены, и у неё были ресурсы, чтобы дать им долгожданно выдохнуть и вздохнуть полной грудью. Они — главные люди в её жизни, они слушали, но не хотели слышать, чувствовали, но не могли понять. В отличие от неё. Виктория, хоть и поздно, но всё же приняла это для себя, и готова была сделать абсолютно всё для того, чтобы открыть глаза на правду и остальным. Очень на руку пришлась фотосессия. Именитый фотограф, подающая надежды группа, новый альбом, и его концепт. Они, полные силы и молодости, беззащитные, открытые перед миром, но страшащиеся его. Обнажённые. Идея была идеальной, и она сработала. Их нужно было всего разок с лёгкой руки подтолкнуть в спину, чтобы запустить этот механизм. Шестерёнки закрутились, и они все опустились в этот омут. Иногда Викторию пугал собственный гений. Единственное, она не учла, что капкан захлопнется и над её головой тоже. Но было что-то интригующее в том, чтобы наблюдать, как развивается этот конфликт. Разумеется, надо было не дать ему разрастись до необратимых масштабов, и тут на помощь, сам того не осознавая, и с ненавязчивой подачи самой Виктории пришёл Итан. Она была настолько благодарна ему, жаль он и не догадывался, но ничего, она дала себе слово как следует отблагодарить его позже. В момент, когда защёлкнулся затвор камеры, а одежда снова оказалась на неё плечах, Виктория не без удовольствия отметила, что ловить на себе голодные поглядывания Дамиано оказалось невероятно приятным и будто самым привычным делом. Любая другая стушевалась бы под столь цепляющим взглядом, но Виктория в тот момент подумала, что вот оно, — всё встаёт на свои места. Она отлично успела изучить Дамиано, у неё было много времени. И она знала, по натуре он — животное. Дикое, необузданное, неготовое провести всю свою жизнь в нежных объятьях больной девушки. Он был ярким и блистал в лучах своего самолюбия. В противовес Томасу, смотрящему на неё загнанной овечкой. У Томаса изящные кисти рук с длинными красивыми пальцами, но он будто боится причинить ей ими боль. Кладёт ладонь на лопатку, и Виктория готова уже сказать ему, чтобы опустил ниже, но он этого не сделает даже под страхом смерти. У неё были мысли об этих руках и об этой застенчивости на грани с невинностью. Она представляла, как выйдет на середину комнаты и разденется перед ним. Медленно, чтобы он смотрел и запоминал каждую деталь. А потом она подзовет его к себе, возьмёт за руку, положил его ладонь к себе на грудь, туда, где бьётся сердце, и позволит делать с собой всё, что его душе угодно... У неё были фантазии о них всех, но, пожалуй, именно с Томасом они самые яркие и живые. Она понимала, что они исходят из её искреннего желания перевернуть его сознание. Они были знакомы дольше остальных, и существовавшая между ними связь была особой. Она хотела, чтобы он узнал, как прекрасен, и что заслужил всего этого. Она бы была готова раздеваться перед ним постоянно, до тех пор, пока он не преодолеет своё смущение и, в конце концов, не разденет её сам. Главное — не спугнуть. А для этого надо быть терпеливее. Всему своё время. Она успокаивала себя этой же фразой, когда анализировала Итана. Он не был заинтересован так, как заинтересован Дамиано, и не стеснялся так, как Томас. У него в глазах что-то вроде беспокойства, когда он смотрит на неё, и Виктория готова была дать голову на отсечение, что он думал о том, что она, должно быть, замёрзла. Он хотел, но столько не её, сколько позаботиться о ней. Особенно очевидным это стало, когда она прибежала к нему, деланно расстроенная, чуть не кинувшись на шею с грустными глазами. Она не самая лучшая актриса, но её способностей вполне достаточно, чтобы разыграть сцену самобичевания. Ах, Дамиано, ах, Томас, что же произошло, неужели она сделала что-то не так, может теперь ей стоит винить себя, мучиться от раскаяния бессонными ночами и сгорать в муках совести. Итан в ужасе, и она отлично понимала, что он сделает всё, чтобы вернуть их для неё. Наверно, это плохо, наверно, она его использовала, но она знала, какое удовольствие на самом деле получает сам Итан, в очередной раз, разбираясь с их проблемами, мелкими и не очень. И иногда она всё же может позволить себе быть дилером, давая Итану очередную дозу, преследуя свои цели. Это неправильно, но это ему на пользу, она точно знала. У неё не было тех же рычагов давления на него, как на Томаса. Она была для него не авторитетом, а ровней, поэтому позволила ему думать, что он сам становится ближе к ней, играя в супергероя. В случае с Итаном главной задачей было если не открыть ему глаза на то, что он уже давным-давно неотъемлемая часть их семьи, то хотя бы сделать так, чтобы он сам начал считать, что становится ею. Виктории достаточно всего пары тоскливых взглядов, чтобы заставить его начать действовать. Что такого он сказал им, затащив бар (Итан правда пытался скрыть это от неё, но, можно подумать, она бы не узнала) Виктория понятия не имеет. Но Итан притащил истерично зарёванного Томаса в дом тёмной холодной ночью, и они вдвоём закрылись в его комнате. Виктории оставалось только догадываться, что между ними произошло, пока не пришёл Дамиано. В ней что-то надломилось в тот момент, когда он прижал её к себе, и она увидела его глаза, полные боли. Виктория и подумать не могла, что всё зашло так далеко, и, может, ей стоило тогда остановить его, но он целовал её с таким отчаянием и такой нежностью, не присущей, казалось, кому-то вроде Дамиано, что она опешила; неужели он был настолько раздавлен своей жизнью? А она этого даже не замечала. Было что-то неправильное в том, чтобы столь откровенно сидеть у него на коленях и выгибаться навстречу горячим ладоням, но Виктория и сама хотела этого уже очень давно, и отказывать себе в таком искушении показалось ей в тот момент кощунством. Тем более, когда Дамиано был так хорош, его губы были горькими от алкоголя, и у Виктории от пальцев, гладящих живот и грудь, кружилась голова. Даже при всём желании она не смогла бы оттолкнуть его, даже имей она всю силу воли мира, сдалась бы. Она бы сдавалась раз за разом, пока он толкал её на самый край, откуда обратной дороги уже не было. И когда Дамиано выбил из неё оргазм, долгожданный и высасывающий все силы, она молила всех богов в мире, чтобы он был достаточно пьяным, чтобы не вспомнить об этом. Было слишком рано, и Виктория, пристыженная, лежала в своей кровати и зажимала одеяло между бёдрами в тщетных попытках унять жар во всём теле, ощущая вину. Долгое время она не позволяла никому прикасаться к себе, и последний год её быт был больше похож на существование монашки, чем на жизнь горячей рок-звезды, и этот резкий удар под дых выбил из неё все силы, даже кончики пальцев мелко потряхивало. Ещё более постыдным стало только то, что их видел Итан. И Виктория не была уверена, что успела соскочить с колен Дамиано до того, как Итан заметил то, чего видеть не должен был. Она совершила ошибку, но не готова была за неё расплачиваться, и ещё меньше ей хотелось, чтобы это откатило назад всё, к чему они пришли. Виктория испугалась, что Итан сделает неправильные выводы, потому что она сама бы так и поступила на его месте, но ещё больше она боялась, что он расскажет всё Томасу. Конечно же, он рассказал. Это было легко понять по разукрашенному кровоподтёком лицу Дамиано, на которого Томас буквально набросился. Сказать, что она была ошарашена — ничего не сказать. Томас накинулся на Дамиано как разъяренный пёс, охраняющий своё. Они никогда не дрались так, и Виктория была в ужасе и ступоре, пока Итан разнимал их, оттаскивая почти рычащего Томаса от Дамиано. Для него это было абсолютно нехарактерным поведением и показывало степень глубины ямы, в которой она их всех загнала. Могла ли она даже предположить, насколько всё серьёзно? Ей стало так жаль Томаса, бедного, загнанного в угол, он наверняка думал, что теряет последнее, что у него осталось, и Виктории хотелось просто прижать его к груди, поцеловать в лоб и успокоить. Кто бы мог подумать, что это зашло настолько далеко. Сначала Дамиано, теперь Томас, они срывались один за другим, и события начинали развиваться слишком быстро, но, несмотря на все отрицательные эмоции и удивление, пробуждали в Виктории азарт и любопытство, что же будет дальше. Дальше был Дамиано, который, или и правда не помнил как довёл Викторию до невозможности стоять на ногах, или успешно врал и делал вид, но она поверила. Ей очень хотелось в это верить, поэтому она отмела все сомнения куда подальше, чтобы не расстраивать саму себя лишний раз. Она даже позволила себе сделать вид, будто ни он, ни Томас не поваляли друг друга по полу, будто между ними на протяжении нескольких месяцев не было напряжения, недоговорок, и никто не мечтал сделать первый шаг, но сдерживался, чтобы не разрушить то, что между ними было все эти годы. А ещё дальше случился Сан-Ремо, где они показали себя с самой привлекательной стороны, рассылая лучами сексуальности во все стороны. Да, они выступали на одной сцене с именитыми артистами на самом значимом музыкальном событии в стране, но для Виктории самым приятным и значимым событием оказалось внезапное откровение Итана. Она радовалась, что между ним и Дамиано проскользнуло что-то, и она точно знала, что это зайдёт дальше. Это было видно по самому Итану, он смотрел, как она отреагирует на его признание, по всей видимости, ища в её лице злость или хотя бы недовольство, но она правда была рада. И за них, и за себя. Она пыталась скрыть свои эмоции, но они слишком сильные, чистые и распирающие изнутри, чтобы делать вид, будто их нет. Разумеется, это отразилось на её лице, а Итан сам по себе прекрасно улавливает эмоции, и она, понимая это, в приступе внезапно нахлынувшей нежности поцеловала его. Пока что только в щёку, и не то чтобы они не целовали друг друга раньше, то теперь в этом было гораздо больше, чем просто дружеская симпатия. Даже спустя столько лет, Виктория продолжала открывать их с новых сторон. Они победили, и то, с какой искренностью они реагировали на эту победу, заставило её сердце потеплеть. Она заметила, как Итан смотрит на них, и видела, что он начал осознавать. Он всегда был самым сообразительным, милый Итан, её сердце трепетало от мысли, что скоро он всё поймёт. Она давно не чувствовала по отношению к ним такого ребяческого восторга и нежности, будто они были маленькими умилительными детьми. Это чувство не ушло даже когда они вчетвером оказались в чьём-то номере отеля, душно и жарко теснясь на одной кровати. Она скучала. По таким вот моментам разделённой между ними нежности, радости, по эмоциональной близости между ними, она поняла это столь отчётливо в момент, когда тело Дамиано затряслось в рыданиях. Она гладила его по лицу и размазывала подводку, а он даже не обращал внимания. Он был так близко, извинялся перед ними, было видно, как он мучается и как сожалеет, Виктории хотелось закричать: «Нет, ты не виноват! Это я!», но пока она не могла позволить себе такой роскоши. Её резко и сильно накрыло желанием поцеловать его. Не с жаром и не с сексуальным подтекстом. Её внутренности переворачивались от несоразмерного прилива нежности и жалости. В её глазах Дамиано всегда был зверем, но в тот момент он был больше похож на маленького мокрого котёнка. Она смывала с его лица макияж, чтобы хоть как-то успокоить его холодными мокрыми прикосновениями и, в конце концов, успокоиться самой, но ей это не помогало. Она стирала его косметику, но вместе с этим будто снимала с него маску, обнажая его беззащитность. Дамиано всегда брал на себя непосильную ответственность, а ей всегда хотелось поддержать и разгрузить его. Разумеется, Виктории не следовало это делать, она снова совершала ошибку, но как только его глаза закрылись, Томас еле слышно засопел, а грудь Итана стала медленно подниматься и опускаться от глубоко дыхания, она обнаружила себя почти целующей Дамиано. Ей стоило огромных усилий сдвинуться в последнюю секунду и коснуться губами его щеки, и пусть это было близко, очень близко, это было достижением. У неё больше не было права на ошибку. Она просила Дамиано потерпеть, но понимала, что и сама уже с трудом справляется с этим. В какой-то момент Виктории стало немного стыдно. Она снова уделяла больше внимания Дамиано, и это несправедливо. Как она сможет разделить себя с ними всеми, выделяя кого-то одного? Они улетели в Роттердам, и ей удалось дать себе слово, что такое больше не повторится. Она села с Томасом, но слишком поздно заметила, какой тот подавленный и обеспокоенный. У неё не было лучшего способа приободрить его, чем наделать глупых обещаний, но, на самом деле, они не казались ей глупыми, она сама верила в то, во что заставляла поверить его. Вероятно, она наговорила Томасу лишнего, но это возымело эффект; пусть он и не понял, что она имеет в виду, или расценил это совсем не так, как это видела она, и какой смысл в это вложила, но заметно расслабился, и Виктории самой от этого стало намного легче. Видя, как ему тяжело, она снова переступила через собственный же запрет и нарушила обещание не уделять всю себя одному из них, но в этот раз Томасу нужнее, поэтому она закрыла на это глаза, хоть внутренний голос и кричал, что она дура, и так нельзя. Она давно перестала быть полностью честным человеком перед другими и немного поводить за нос саму себя не было проблемой. По крайней мере, до тех пор, пока Томас не попытался её поцеловать. Она была взволнована и могла бы возмутиться, но Томас, кажется, буквально испугался. Это явно не входило в его планы. Даже не смотря на собственную растерянность, Виктории пришлось взять ситуацию в свои руки. Она осознала, что не должна была позволять себе вольности в отношении него, и тогда этой ситуации, однозначно неловкой, просто не случилось бы. И самым ужасным было то, что на самом деле она и сама хотела этого. Разумеется, хотела. Тот момент был словно кусочком телевизионной мелодрамы, и ей захотелось почувствовать себя глупой беззащитной героиней фильма с прекрасным принцем в виде Томаса, который украдёт её невинный поцелуй в лучах солнца, но было ещё рано. Она так и сказала ему. И оставила одного. Наедине с этой тяжестью, с самим собой, своими мыслями и желаниями, но ведь и ей было не легче. Виктория была сильной и терпеливой, но она устала. И вместе с усталостью пришло осознание того, что больше тянуть нельзя. Она сделает это, она расскажет им всё, после финала при любом результате она перечеркнёт всю их жизнь, разделит её на «до» и «после», и она чувствовала, что, несмотря на волнение, готова к этому. Каково же было её удивление, когда они и правда выиграли. Она много шутила об этом и говорила всем, что они победят, но на самом деле сама в это почти не верила. Евровидение должно было стать не целью, а средством, но в итоге они оказались королями этого вечера. Её бросило в дрожь, когда они получали награду, и сбило с ног возбуждением, когда во время последнего выступления Дамиано поцеловал Томаса, а потом ещё и Итана. Картина настолько яркая и соблазнительная, что сомнений в правильности своих решений у неё не осталось. Разве что хотелось сделать хоть что-то с разлившимся в животе огнём, потому что даже когда она шла к месту конференции и распиналась перед журналистами, в голове мелькали только полуголые тела и слившиеся в порыве радостной страсти губы. Если уж новоиспечённые фанатки не могли унять свои восхищённые вопли и держать себя в штанах, то как она могла оставаться спокойной? Зажимающий её в тёмном коридоре Томас ситуацию не улучшил. Кто бы мог подумать, что он так буквально воспримет её прошлые слова о том, что когда они победят, он сможет сделать, что хочет. Кто бы сомневался, что хочет он именно этого. Она злилась, потому что тело отзывалось на поцелуй и просило продолжения, что снова шло в разрез с её планами, где они прилетают домой, наконец, расслабляются и отсыпаются, получают миллион поздравлений, и она собирает их в гостиной, сажает на диван и объясняется. Но Томас целует её, и она готова ответить на этот поцелуй, и она так задолбалась запрещать себе такие маленькие радости, что просто схватила его за руку и утащила в гримёрку. Сейчас или никогда. У неё с трудом получилось успокоиться, когда она смотрела на них всех, сидящих перед ней, всё ещё наполовину раздетых и всё ещё накрашенных в лучших традициях эскорта, хлопающих глазками от непонимания ситуации. И то, как менялись их лица по мере осознания серьёзности её намерений, опускало Викторию ещё ниже в своих желаниях. Они пытались говорить какие-то глупые извинения, но она не позволила. Потому что им не за что просить прощения. Здесь виноват только один человек, и это она. Она сама окунула их во всё это. Ей и правда стоит извиниться. За манипуляции, за то, что играла ими и вертела, как хочется, заставляла страдать всё это время и их, и себя, довела группу, их детище, их главную гордость, до точки кипения, но... — Но на самом деле мне не жаль. Совсем не жаль. Они смотрят на неё с медленным осознанием и даже не шевелятся. Им просто нечего сказать, но ей хочется, чтобы они сделали хоть что-нибудь. Пусть Итан посмотрит на неё как на провинившуюся школьницу, пусть Томас засмеётся и подумает, что это плохая шутка, а Дамиано наорёт. Что угодно, лишь бы не гнетущее молчание. Она рассказала им всё. С первой секунды и с первой мысли. Она впервые ничего не утаила, и ей, правда, стало намного легче. Они не отвернутся от неё, у них впереди ещё целая вечность, но если ей не удастся донести до них эту простую истину, и они сочтут её ненормальной... Как ей жить дальше? — Что, прости? — первым оттаивает Дамиано. Его голос звучит глухо и отдаётся эхом в голове после затяжного молчания. — Я вам всё рассказала. Делайте с этим, что хотите, я от своих слов не откажусь. Она звучит твёрдо, но, если честно, решительности в ней за последние мгновения значительно поубавилось. Дамиано медленно меняется в лице. От недоумения до злости. Брови хмурятся, губы поджимаются, крылья носа расходятся в напряжении. Он на грани взрыва, но Виктория готова принять на себя все удары, заслужила. Томас вжимает голову в плечи и сутулится ещё больше, чем обычно, обнимая себя руками, ему будто неловко, разве что уши руками не закрыл, и рядом с Дамиано ощущается как зашуганный ребёнок. Самым спокойно принимающим кажется Итан, но Виктория не может уверенно заявить, что он и правда спокоен и правда всё принимает. Она смотрит на них максимально уверенно, настолько, насколько это вообще возможно в такой-то ситуации, но дрожащие пальцы, Виктория уверена, выдают её с головой. Она сжимает их в кулаки, но не может заставить себя пошевелить ещё хоть чем-то. Сердце с каждой секундой стучит всё быстрее, и дыхание тоже начинает сбиваться. Если сейчас случится паническая атака, думает Виктория, то это будет даже не так плохо. Ей, наверно, никогда ещё так не хотелось, чтобы она случилась и разрядила это ублюдскую гнетущую обстановку. Дамиано вспыхивает и соскакивает со своего места. — Что ты, блять, несёшь?! — Дамиано, — осаждает его Итан. — О нет, Итан, нет, ты только послушай, что она несёт! — он снова обращается к Виктории, и на его лице чистая ярость. — Издеваешься? Мы столько месяцев мучились от полной хуйни только потому, что тебе пришло в голову поиграть с нами?! — Я не... — её глаза округляются. Она определённо имела в виду не то, о чём говорит Дамиано. Она не играла. — Заткнись! Ты ничего не знаешь, ты просто строила из себя милую дурочку всё это время, а сама вертела нами, как хотела, если ты считаешь это нормальным, то у меня для тебя плохие новости. Он пьян и плохо контролирует себя. Но, даже зная это, Виктория огорчается. Это неприятно, даже больно, слышать такое, тем более от Дамиано. Она смотрит на Томаса, всё ещё не проронившего ни слова, ища поддержку, но он даже не смотрит на неё. Он не смотрит ни на кого, закрывает глаза руками, и больше всего она боится, что он заплачет. Вот, чего она не хочет больше всего. Пусть они лучше наорут на неё, могут даже ударить, но если она увидит слёзы Томаса, то упадёт на колени и будет умолять простить её. Он не знает об этом, но её сердце сжимается от болезненной жалости, когда она видит его таким. — Эгоистка, — бросает Дамиано и проходит мимо неё, не оборачиваясь, выходит из гримёрки. Она смотрит на дверь, которую он с силой захлопнул, и вздрагивает, когда на плечо неожиданно ложится тяжёлая рука. Итан смотрит на её, глаза в глаза, и с высоты своего роста, по сравнению с Викторией, маленькой и расстроенной, выглядит огромной нависшей над ней тенью угрозы. Но он не угроза, и никогда не был, как раз наоборот, он смотрит на неё с жалостью, и Виктория не понимает, что чувствует он сам из-за всей этой ситуации, только видит, как он беспокоится за неё. И за Томаса. Потому что тот всё ещё сидит с закрытыми глазами и не шевелится. Викторию это уже начинает злить. Даже в такой отвратный ситуации Итан думает не о себе, а о них. Ей хочется закричать на него также, как Дамиано кричал на её, и дать пощёчину, чтобы он наконец открыл глаза. Она ужасная эгоистка, поставившая их всех под удар из-за своей прихоти, но он смотрит на неё не как на преступника, а как на жертву. — Не обращай на него внимания, — Виктория отводит взгляд и заставляет себя проглотить все идиотские слова, которые готова была сказать ему. Она просто не имеет на это право, — перебесится и успокоится. Не успокоится. Итан пытается убедить её, но сам в это не верит. Виктория хочет ещё что-то добавить, но тут Томас, наконец, подаёт признаки жизни, и они обращают всё своё внимание на него. Его шатает, а на лице сплошное страдание. — Томас, — в её голосе столько сожаления, что он дёргается. Быстро заглядывает в глаза, но тут же скрывает взгляд за чёлкой, кивает, бурчит что-то неразборчивое и тяжело прошаркивает к выходу. Скорее всего, он сейчас выкурит полпачки разом, но Виктория не будет на него ругаться за это, ей, если честно, самой хочется зажечь сигарету. — Вик, — голос Итана звучит уверенно, и она немного успокаивается. Он и правда благоприятно действует на них, и вот ей уже не хочется сыпать грубостями в его адрес, — иди сюда. Он притягивает её к себе и крепко обнимает, утыкаясь подбородком ей в макушку. Он не говорит ничего по поводу этой ситуации, не говорит, что думает, не говорит, что она ужасный человек, не обвиняет, просто сжимает в своих объятиях, гладит по плечам и успокаивает глубоким размеренным дыханием, и Виктория ему благодарна, но ей хочется спросить, узнать его мысли, а язык не поворачивается. Они в тишине собираются и покидают гримёрку, оставляя её на попечение стаффа. Награда так и остаётся одиноко стоять на полу. Виктория заходит в номер и устало бредёт в ванную, преодолевая сильнейшее желание прилечь на кровать. Понятное дело, если она это сделает сейчас, то до ванной так и не дойдёт, либо будет слишком лень, либо просто свалится от усталости. Дверь номера остаётся незакрытой на защёлку, и она не может объяснить себе, почему так делает; кажется, внутри ещё есть надежда, что кто-то из них придёт к ней сейчас, но стучаться будет слишком унизительно, поэтому он тихонько зайдёт в комнату, сядет на кровать, и они всё обсудят. Конечно, это невозможно. Но ей так хочется в это верить. Вода горячая, и ванная быстро наполняется паром. Зеркало запотевает, и Виктория просто проходит мимо, быстро раздевается и встаёт под душ. По коже пробегают мурашки, это неприятно, но немного приводит в чувства. На что она рассчитывала? Что они сразу кинутся её обнимать с улыбками до ушей? Боже, что за бред. Конечно, они в шоке. Конечно, они в ужасе. Она тоже боялась и тоже не понимала этих чувств, когда впервые столкнулась с ними, но, в отличие от них, у неё не было никого, кто мог бы объяснить и успокоить. А им она сама была готова оказать такую необходимую сейчас поддержку, но в ответ на свою искренность получила только непонимание. На глаза наворачиваются жгучие слёзы, Виктория шмыгает носом и невесело хмыкает. Она даже уже успела забыть, что они победили в Евровидении, хотя это было буквально пару часов назад, насколько же сильными оказались эмоции после. Так, ладно, ей надо собраться, и она берёт себя в руки. Грусть медленно перетекает в разочарование, и даже злость, в руку ложится жёсткая мочалка. Виктория с таким остервенением принимается натирать ею кожу, что чувствительность резко повышается, и горячая вода жалит раскалённым железом по оголившимся нервам. Мозг отлично переключается с эмоциональных потрясений на физический дискомфорт, и это приводит в чувства окончательно. Она вылезает из душа уже не расстроенной, но раздражённой, немного подсушивает волосы феном прямо в ванной, чтобы не ложиться спать с мокрой головой, и заворачивается в полотенце, оно большое и мягкое, приятно ложится на разгорячённую кожу, успокаивая. За дверью темно и, по сравнению с ванной, холодно, от чего снова бросает в дрожь. Виктория проходит в комнату, где в темноте белеет заправленная кровать, которая так и манит к себе... Она почти вскрикивает, когда между ней и кроватью возникает высокая тёмная фигура. — Это я, — шепчет фигура голосом Дамиано. А сердце то уже успело пропустить удар от страха. Виктория не понимает, зачем он шепчет и зачем пришёл сюда, — прости, что напугал. Дверь была открыта, так что я просто... Она кивает, потому что не может выдавить из себя ни слова, и крепче сжимает в руках полотенце, когда глаза привыкают к темноте, и она ловит на своих голых плечах нечитаемый взгляд. А дверь ведь и правда не была закрыта, она оставила её такой осознанно, рассчитывая на подобное, но кто знал, что это сыграет против неё. Виктория мысленно хотела, чтобы они пришли, а теперь почему-то тушуется. Она тоже переходит на шёпот, но даже не замечает этого: — Зачем ты... здесь? Она правда не понимает, какой смысл ему приходить сюда после того, что он ей сказал. Он явно был зол, неужели Итан оказался прав, и Дамиано просто взял и остыл? Верится с трудом. — Честно, сам не знаю, — он всё ещё шепчет, и Виктории кажется, что это делает и без того неловкую ситуацию намного более интимной. Особенно, если учесть, что она стоит перед ним в одном полотенце, да и вообще, вся эта атмосфера довольно располагающая... Дамиано выпрямляется и добавляет намного увереннее: — Потому что мне нужно извиниться. — Нет, — она качает головой, — наверно, ты был прав, это ненормально и ужасно эгоистично, но я всё ещё не беру слова назад, я чувствую то, о чём вам сказала. Он хочет перебить, но она не даёт. — И мне жаль, но только за то, что я затеяла всё это, но я всё ещё считаю это правильным. И я делала это не ради одной себя, Дамиано, ты должен это понимать, я делала это ради нас всех. Она не замечает, как он оказывается совсем рядом, а запинается и замолкает только когда он берёт её за руку, переплетая пальцы. Его руки немного дрожат, и Виктория улавливает в этой дрожи волнение. Ей стыдно смотреть ему в глаза, очень стыдно, и это с каждой секундой увеличивает пропасть между ними. — Ты не представляешь, в каком я был ужасе, и как в то же время я был рад, когда ты рассказывала, — когда Дамиано начинает говорить, Виктория не меняется в лице, но в душе как будто что-то отпускает. Он подходит ещё ближе, не разрывая переплетённых рук, так, как ему не стоит подходить, она не уверена, мерещится ей или его сердце и правда колотится так громко. Она чувствует его дыхание около виска, и ей нужно отойти, прямо сейчас, но ноги не слушаются, а тело, словно, наоборот хочет прильнуть к его широкой груди и зарыться носом в рубашку. Тепло чужих пальцев покидает её ладонь, и Виктория неосознанно дёргает рукой в попытке удержать, но замирает в ту же секунду, когда вверх по предплечью еле прикасаясь проходятся чужие пальцы. От мест, где он дотрагивается, по всей руке и дальше на спину пробегают сильные мурашки. У неё сбивается дыхание, и одновременно хочется и просить не останавливаться, и отойти подальше, свернуться в клубок и выпустить иголки. Его вторая рука ложится ей на подбородок, приподнимая голову, чтобы их лица были направлены друг на друга, а большой палец проходится в опасной близости от губ. «Давай», — шепчет сердце, а разум кричит, что надо остановиться. Это невыносимо, Виктория теряется, закрывает глаза и прячет их за чёлкой в попытке отгородиться от него. Будто если она не будет ничего видеть, то не будут видеть и её. — Я думал, что я полный гад, а сейчас понимаю, что не один такой, — тихие слова проходятся дыханием прямо рядом с губами, и она понимает, что если чуть-чуть приподняться вперёд, то они соприкоснутся. Они не смогут вернуть всё назад, если сейчас переступят черту, но ей так сильно хочется этого, что желание отдаётся зудом под кожей. — Ты чувствуешь то же самое, я так рад этому, но я разозлился, потому что испугался. Томас, Итан... Вы все... Я не знаю, что мне с этим делать, — Дамиано гладит её по щеке своими грубыми пальцами, но он так мягок и так нежен, что она буквально теряется в пространстве. А ладонь, то и дело проходящаяся по предплечью, доводящая до тряски в коленях, добивает окончательно, — ты вывалила это всё на меня, а я не был готов и сорвался. Да. Он прав, и ей становится стыдно за это. Она хотела закончить всё, но не подумала, что это будет резко, и они совсем не готовы. Она решила оторвать пластырь рывком, чтобы не мучиться, но забыла, что под пластырем кровоточащая рана. — Я хочу всего и разом, и ты, кажется, понимаешь это чувство, — он горько ухмыляется и касается большим пальцем её закрытых век, но глаза открыть не просит. — И ты... Господи, да ты даже не представляешь, как сильно я сейчас хочу сорвать с тебя это чёртово полотенце, останови меня, пожалуйста, ещё секунда, и я не знаю, что сделаю. Виктория не понимает, как удерживала себя всё это время, но теперь как-то разом все мысли испаряются из головы, и вместе с ними уходят сомнения. По её щеке от напряжения скатывается слеза, но Дамиано не успевает заметить это, потому что она обхватывает его ладонями за шею, наклоняет к себе. Она не уверена, кто делает это первым, кто разрушает последнюю грань между ними и их дружбой, доводя её до точки необратимости, но они целуются. Крепко и быстро, она даже не успевает понять, как развиваются события, но тело тут же охватывает неистовый огонь. Виктория готова. Готова отдать ему всю себя и все свои мысли, все желания, все сомнения, она готова отдаться ему всем телом и душой, и она чувствует, что он тоже понимает это. И тоже этого хочет. В последний раз, когда они целовались, это привело к... Бёдра свело тягучей судорогой. Боже, да, она согласна, чтобы это снова к этому привело. Она всегда знала, какой он привлекательный и сексуальный, пожалуй, из всей группы в этом плане именно Дамиано привлекал её больше всех, и в этот момент, он, сжимающий её в своих руках, которые, казалось, были везде, был таким огромным и таким сильным, Виктория ощущала себя ведомой. Во всех прошлых отношениях она не позволяла никому вести, принимая на себя эту роль, но теперь было так приятно вверить себя в чужие руки и на чужую волю. Дамиано гладит её по спине, всё ещё скрытой полотенцем, сжимает в руках слегка влажные после душа волосы на затылке, они путаются и неприятно тянут, но лёгкая боль добавляет некой пикантности, только сильнее распаляя. Ладони проходятся по талии вниз, и Виктория вздрагивает. Даже довольно плотная ткань, разделяющая их, даёт почувствовать прикосновения настолько остро, что же будет если его снять?.. Она еле слышно стонет ему в губы, когда Дамиано касается её бедра рядом с краем полотенца и как будто случайно поддевает его одними кончиками пальцев. Дальше — по ляшке немного вверх, подхватывая и задирая ткань. Виктория разрывает поцелуй буквально на секунду, чтобы хотя бы сделать вдох, и в этот момент по её чувствительной коже внутренней стороны бедра будто проводят пёрышком. Она неосознанно хватает Дамиано за запястье руки, которая слишком близко от места, где ей сейчас так горячо, и всё изнывает от желания прикосновений. Изо рта вырывается сдавленный стон, и Дамиано, кажется, от этого в восторге. Он сжимает её в своих руках, до боли впивается пальцами в талию, а зубами вгрызается в шею. У Виктории сносит крышу, когда он проходится языком рядом с ключицами и прикусывает кожу, но ей нужно больше, ей нужно как тогда. В голове проносятся воспоминания о той ночи, когда она задыхалась на его коленях, как он умолял её, и как она не хотела прекращать... В голове возникает образ, не очень подходящий для такого момента. Она видит Томаса, разочарованного, разозлённого, с синяком на щеке и будто потерявшего всё, что у него было. Именно такое впечатление он произвёл на неё в то утро, и вот, этот образ стоит у неё перед глазами в такой момент, и Виктория сглатывает ком в горле под названием вина. — Стой, — она упирается руками в грудь Дамиано и отстраняет от себя. Если бы он только знал, каких усилий ей это стоило. — Нет, нет, Вик, я, — он тараторит, задыхается, кладёт руки ей на шею и заглядывает в глаза, — я делаю что-то не так? Прости, прости, пожалуйста, я прекращу, только не надо так, пожалуйста, я не смогу... Он пытается снова поцеловать её, уже не в губы, а куда-то в лоб, но она удерживает крепко и сама удивляется, откуда в ней сейчас столько сил. — Томас, — Дамиано смотрит на неё округлившимися глазами, — надо позвать Томаса. Задумывается на пару секунд и добавляет: — И Итана. Прямо сейчас. Дамиано выглядит огорчённым, но подчиняется. Она всё ещё удерживает его за плечи, когда он, не разрывая зрительного контакта, набирает номер Томаса и осипшим безэмоциональным голосом выдавливает: «Комната Вик. Сейчас». Его сжимающие телефон руки трясутся. Виктория не уверена, что её собственные в спокойном состоянии, и она усиливает хватку на чужих плечах. Она больше не знает, как будет лучше, и больше не уверена, что поступает правильно, в сознании полная неразбериха. Итан не отвечает, Дамиано звонит ему раза три, но тот просто не берёт трубку. Они так и стоят посередине тёмной комнаты, она в одном полотенце, которое только чудом ещё не распахнулось, сжимает ладонями чужие плечи, удерживая и себя, и человека напротив на расстоянии вытянутых рук, и он, трясущийся, даже не шевелится, стоит и смотрит на неё, не пытается смахнуть с себя руки и ничему не препятствует. Бог знает, что в его голове сейчас, но Виктория уверена, что там всё не лучше, чем у неё. Раздаётся стук в дверь, и они одновременно вздрагивают. Это Томас, он приоткрывает дверь и тихонько зовёт Дамиано в темноте. Виктория к двери развёрнута спиной, и, по-хорошему, надо бы развернуться, но ей боязно отпускать из рук плечи, поэтому она так и продолжает стоять, глупо смотря перед собой. Дамиано кладёт свои ладони на её и пытается мягко отстранить их, но Виктория держит крепко. Будто если отпустить, то всё рассыплется и пойдёт ко дну. Только то место, где их тела соприкасаются, удерживает её в сознании и на ногах, не даёт сползти на пол от бессилия. — Мы здесь, — Дамиано звучит громче, но неувереннее, чем перед тем, как они страстно поцеловались прямо посередине комнаты, и Викторию его голос добивает окончательно. — Что-то случилось? Закрывается дверь с тихим щелчком, и Томас заходит в комнату, медленно и осторожно. Вокруг них всё ещё темно, и он явно с непривычки не видит почти ничего, но включать свет почему-то не спешит. — Отпусти меня, — Дамиано почти умоляет, но уже через секунду звучит намного строже, — Виктория. Он зовёт её Викторией не часто. Для них это будто неловко, намного удобнее и привычнее родное «Вик» и нежное «Вики», а официальное «Виктория» создаёт какой-то барьер. Словно они — другие люди, чужие друг для друга, и это пугает её ещё сильнее, но она сдаётся, отпускает руки, медленно разжимая пальцы, случайно проскальзывает ладонями по рубашке на его груди, и на ладонях будто остаётся жгучий отпечаток. Она стоит, всё ещё не оборачиваясь, подтягивает полотенце и ёжится от пробежавшего по рукам холоду. Ей нечего сказать, в голове ни одной мысли, зачем она вообще позвала Томаса? Что ей теперь делать? — Вы?.. — Томас обречённо вздыхает и с болью ухмыляется, — Ясно. Я всё понял. Но звать-то зачем? Поиздеваться решили, да? В этом голосе буквально слышно, как он опускает плечи и горбится. Виктория не знает, как, но в это мгновение она с точностью может описать каждое изменение на его лице и в позе, каждую морщинку на лбу и изгиб искривлённых недоброй усмешкой губ. — Ладно Дамиано, но от тебя, Вик, такой подлянки я никак не ожидал. Его слова на живую режут по саму сердцу. Потому что это правда. Горькая правда, которую принимать совсем не хочется. Она подвела их, возможно, с самого начала стоило просто игнорировать себя и свои помыслы. — Что ты сам себе напридумывал? — полурычит Дамиано. Защищает её? Она улыбается. Она не заслужила его защиты. — Мне не надо ничего придумывать, я и так всё вижу яснее некуда. После всего, что ты нам наговорила, всех этих странных вещей, поступать так, — его голос надрывается, и в следующую секунду Томас подлетает к ним, хватает Викторию за руку и встряхивает. Несильно, но ощутимо. Ладонь Дамиано оказывается на её второй руке, и в итоге они зажимают её между собой, как две стены, как делящие добычу хищники, не оставляют путей к отступлению. Дамиано выглядит враждебно, вот-вот готовый кинуться на друга, если он учудит ещё что-нибудь, но Виктория благодарна Томасу; он вытряс из неё наваждение, и пусть она всё ещё не может найти подходящих слов, но она чувствует, как открывается второе дыхание. Глаза в глаза. Сначала Дамиано. Она смотрит на него предупреждающе, мол, если дёрнешься — прибью и глазом не моргну, но от его пронзительного взгляда в горле встаёт ком, всё же они остановились на чём-то очень интересном, и телу это явно не нравится, она разрывает зрительный контакт прежде, чем он успел бы заметить послабление в её решительно сведённых бровях. Потом Томас. На него она смотрит светло, а в ответ получает отчаяние. Сколько боли она уже причинила ему, и сколько причинит, если будет медлить? Руки всё ещё обездвижены, но она смотрит на Томаса так, что тот тушуется, разжимает пальцы, и она кладёт освободившуюся ладонь ему на щёку. Этот жест для них с Дамиано уже не обговариваясь успел стать чем-то личным, но сейчас ей хочется поделиться этим с Томасом. У него на лице еле ощутимая щетина, и её это и умиляет и будоражит одновременно. — Томас, — начинает она и не узнаёт собственный голос, настолько он звучит хрипло и по-чужому, — прости меня. Он не успевает ничего сказать, как она целует и его. Прямо там, на глазах у Дамиано, до сих пор крепко сжимающего её запястье. Томас дёргается от неожиданности, а Виктория одной рукой обхватывает его за шею и зарывает пальцы в его запутанные волосы. Притягивает его за голову ближе, потому что у них большая разница в росте. Его губы влажные и мягкие, очень тёплые, почти горячие, совсем не такие, как она представляла, и это похоже на какой-то сон. Дамиано, до этого не подающий признаков жизни, удивляет её ещё сильнее; его пальцы медленно сползают с её запястья на ладони, и он переплетает их с её, крепко сцепляя в замок. Томас отрывается от её губ и судорожно вздыхает несколько раз. В его глазах паника, он пытает отстраниться, но Дамиано хватает его за предплечье и притягивает ближе, так, что они все оказываются в объятиях. Они прижимаются друг к другу, не расцепляя рук, от этого действия сердце у Виктории щемит от нежности и очарования. Она слышит всхлип, тихий и слабый, но слух цепляется за этот звук. Плечи Томаса мелко подрагивают, но он не плачет, — только то и дело дрожит и шмыгает носом. Виктория берёт его за вторую руку и прижимается к его груди щекой. Там бешено бьётся сердце, этот звук её завораживает, громкий ритмичный стук выдаёт Томаса с головой; он волнуется, взбудоражен и не знает, чего ожидать. Наверно, боится, но они все боятся. Дамиано чувствует это тоже, он прижимает Викторию к своей груди, сжимает одной рукой, а другой хватает Томаса за затылок, притягивает к своему лицу, они сталкиваются лбами, но это не мешает Дамиано махнуть губами по чужой щетинистой щеке и прижаться губами к губам. Томас ошарашен, а Виктория, на удивление, чувствует только, как успокаивается, будто открывшаяся перед ней картина не представляет из себя ничего особенного, будто так и должно быть, и пусть раньше они чмокали друг друга в губы, но в этом никогда не было ничего серьёзнее придания их образа пикантности, а сейчас всё было так искренне, так открыто, и так слаженно, будто самое привычное для них действие. Виктория даже ни секунды не задумывается о том, что это может быть странно или мерзко, она с чистой душой радостно улыбается. Дамиано щадит, отпускает свою злость, и сам Томас расслабляется. Отвечает на поцелуй, и, кто бы мог подумать, сам тянется навстречу. Виктория между ними не знает, к кому прильнуть, с одной стороны сжимающий её Дамиано, а с другой Томас, которому сейчас нужны поддержка и забота, но они решают эту проблему сами, когда Томас обвивает её за талию, придвигаясь ближе, зажимает её между их телами, не разрывая поцелуя. Поза неудобная, но ей и в голову не пришло бы жаловаться. Рука на талии мягко гладит, но это сильно отличается от того, как то же действие проворачивал Дамиано в порыве страсти. У Томаса совсем другая ладонь и по-другому ощущается: как что-то тёплое и большое, несущее ей добро и безмятежность, а не будоражащая, как ладонь Дамиано. Между ними ни сантиметра свободного места, и Виктория не успевает пошевелить даже пальцем, как Томас отрывается от Дамиано с громким влажным звуком, очень смущающим, Виктория даже немного краснеет, но в ту же секунду он наклоняется к ней и мягко целует, тихонько и с некоторым смущением добавив: «Теперь я точно понял». На его губах словно отпечаток Дамиано, и ей кажется, будто она целует их двоих одновременно. Эта мысль сама по себе приводит в восторг, а когда по спине вдоль позвоночника пробегается чья-то рука, она и вовсе задыхается. Тело отзывается на это прикосновение, поясница непроизвольно выгибается. Кто-то из них собирает её волосы на затылке и отводит в сторону, открывая шею, куда тут же приходится невесомый поцелуй. Она вздрагивает, всё ещё удерживаемая двумя парами рук. Дамиано не успел доделать начатое, когда она прервала его, поэтому сейчас с упоением примыкает к её коже, шумно втягивает носом воздух в местечке под ухом и лёгким игривым движением касается языком мочки, и Виктория, не удержавшись, ахает Томасу в губы. — Ты умопомрачительно пахнешь, — проникновенный шёпот прямо на ухо расходится по телу тысячами маленьких иголочек. Умопомрачительно. Кто бы ещё во всём мире использовал такое слово, как не Дамиано? Это слишком высокопарно, и в любой другой ситуации Виктория бы рассмеялась, но сейчас ей совсем не до смеха. Неожиданно, Дамиано останавливается, когда Виктория уже размякла в их руках, готовая на все их действия. Он отрывается от её кожи и шёпотом, но так, чтобы и Томас слышал, говорит: — Ты хотела позвать Итана? — в его голосе слышится дикое возбуждения и игривость. Томас разрывает поцелуй, но удерживает её голову ладонями лицом к своему лицу, удивлённо, но заинтересованно округляя глаза. — Мы сами пойдём к нему. Виктория не понимает, как они оказываются в коридоре отеля и преодолевают его буквально в несколько шагов. Она успевает только придержать полотенце, в котором она была всё это время, как её втаскивают за дверь, ничем не отличающуюся от всех остальных дверей на этаже. Итан встречает их в одних забавных пижамных штанах в клеточку. От него сильно пахнет мылом, а волосы влажно блестят на тёплом свету бра на стене. По всей видимости, он открыл им дверь, и теперь с удивлением осматривал представшую перед ним странную картину: лохматый, раскрасневшийся, тяжело дышащий Томас, растрёпанный Дамиано, который держит за локоть завёрнутую в одно полотенце Викторию с непонимающим видом разглядывающего самого Итана. Наверняка в его глазах они выглядели как сумасшедшие, но он не подал вида, что удивлён, пропустил их вглубь и даже не отреагировал, когда свободной рукой Дамиано схватил его за плечо и поволок вглубь комнаты. — Что вы?.. — Итан не успевает даже рискнуть, как Дамиано затыкает его рот поцелуем. Итан не отвечает и не отталкивает, стоит как парализованный, принимая, Виктория видит, как сливаются их губы, потому что Дамиано всё ещё сжимает её локоть, и благодаря этому она стоит к ним так близко, что вид их соприкасающихся носов и трепещущих ресниц пробуждает в ней одновременно и желание обнять их и прижать к себе, и скинуть полотенце, отдавая себя в чужие руки... Её поток мыслей прерывают руки, которые неожиданно ложатся на её плечи. Разумеется, это Томас, он тоже смотрит, и, судя по его тяжёлому дыханию, разделяет её мысли. Дамиано, наконец, отрывается от губ Итана и с силой проводит по ним большим пальцем, заставляя приоткрыть рот. — Не сложно догадаться, зачем мы пришли, — начинает он. Итан молча слушает, удерживая зрительный контакт. — Мы много раз звонили, почему не ответил? Виктории определённо очень нравится, что Дамиано использует местоимение «мы», это будто делает всё происходящее намного более значимым и сплачивает их, делая единым организмом. Это ведь и было тем, чего она добивалась и к чему вела их. Итан коротко отвечает: — Был в душе. — Ну, сейчас ты предельно свободен, и мы забираем тебя к себе, дорогуша. Дамиано наклоняется и целует Итана в шею, как делал это с Викторией несколько минут назад. Итан вздрагивает, но всё ещё спокоен, даже лицо не выдаёт его волнения. А в том, что он волнуется, Виктория не сомневается ни на секунду. Они все волнуются. И даже Дамиано, с виду такой уверенный и шебутной, не в состоянии скрыть то, как трясутся его пальцы на локте Виктории. Она улыбается и закрывает глаза, когда Томас сзади обнимает её за талию и кладёт голову ей на плечо. На душе на секунду становится, наконец, спокойно, пока Итан, всё ещё позволяющий Дамиано делать всё, что тот захочет, отрезает: — Нет. — Извини? — Дамиано улыбается, не верит. — Что значит «нет»? — Это значит «нет». Что бы ты там не придумал, я в этом не участвую. — Он вздыхает и качает головой. — Мне не понятно, что ты творишь сейчас, когда всего пару часов назад орал и ругался, оскорбил Вик, и я всё ещё немного зол на тебя за это. Поэтому я не вижу в этом ничего хорошего и уж тем более забавного, Дамиано. Мне не до твоих шуток, я устал и хочу спать. Дамиано отрывается от него, несколько секунд они смотрят друг другу в глаза, безмолвно общаясь, будто устанавливают, кто главный, не обращая внимание на стоящих прямо рядом одногруппников. Дамиано кидает быстрый взгляд через плечо, удовлетворённо хмычет при виде Виктории с Томасом и отпускает из рук её локоть. — Хорошо, — он пожимает плечами с совершенно безобидным видом и голосом, в котором плещутся весёлые игривые нотки. Он рывком сажает Итана на кровать и не даёт встать, надавливая руками на его плечи, — ложись спать, а мы и сами справимся, правда, ребята? Ах, вот оно что. Дамиано затеял представление, и они в главной роли, в то время как Итан будет зрителем. И, если честно, не то чтобы она против. Руки Томаса на талии сжимаются сильнее, будто в нетерпении, он тяжело дышит. О, Господи, как же долго он ждал! Виктория чувствует его нетерпение, его глубокое дыхание и учащённое сердцебиение. То, как он пытался поцеловать её на той кровати в лучах солнца, и как буквально пару часов назад, наконец, сделал это, неожиданно и необдуманно, теперь кажутся неловкими неуклюжими попытками признаться, и она каждый раз отталкивала его. Но ничего, теперь она получит сполна, за каждый раз, когда огорчала его и, в разрез со своей истинной целью, заставляла сомневаться в себе ещё больше. Он собирается забрать своё, то, что теперь принадлежит ему. Пусть это будет местью, сладкой для мстителя и невыносимой для жертвы. И Дамиано, и Итан разделяли эти чувства, пусть один и не показывал этого, но Виктория знала, — он смотрит. Смотрит и ждёт, что они будут делать дальше. Дамиано рывком разворачивает её спиной к себе, прижимая к своей груди, и касается губами мочки. Из его рта вырывается два слова. Всего двух слов достаточно, чтобы свести Викторию в могилу. Она с силой зажмуривает глаза и закрывает их освободившимися ладонями, когда горячий шёпот проходится по ушной раковине: — Ты наша. Ей нечего возразить и нечем парировать. Сжатые в сладкой неге бёдра говорят всё за неё. Виктория ужасно бесстыдна, и даже не думает о том, что полотенце, которое держалось всё это время только с Божьей помощью, вот-вот грозится упасть. Можно даже почувствовать, как ткань медленно, миллиметр за миллиметром расползается в стороны, но она не думает даже удержать её. Томас целует её, и она с радостью подаётся вперёд, к нему, обнимает руками за шею, почти приподнимается на носочках, чтобы дотянуться. У них огромная разница в росте, и это немного мешает, но кем надо быть, чтобы обращать внимание на мелочи в такой момент. Сзади по спине сползают руки Дамиано, он проводит ладонью вниз по позвоночнику и кладёт её на бедро, бесстыдно пробираясь под полотенце. Они оба очень близко, зажимают Викторию между собой, как бы продолжая начатое в её номере, но теперь всё горячее, намного, намного горячее, и даже с закрытыми глазами она ощущает на себе третий взгляд. Это будоражит. Никто не может предугадать, сколько выдержит Итан. Он может встать и подойти к ним, а может просто выйти из комнаты. Оставаясь самым спокойным и рассудительным участником группы, он был и самым непредсказуемым, потому что ни на кого не смотрел, знал, что делает и всегда был верен себе. Виктория всегда восхищалась его выдержкой, но как много у него её будет сейчас? В ней самой не осталось ни капли. Томас расцеловывает её лицо. Так очаровательно, щёки, подбородок, нос, скулы, закрытые веки и улыбку на губах. Он не может насытиться ею. Ею! Викторией! У неё мурашки пробегают по шее от одной только мысли, что она и правда приводит их в такой восторг, что Томас как умалишённый не пропускает ни миллиметра её кожи, Дамиано восхищённо оглаживает всё её тело, а Итан жадно смотрит. Они и сами заставляют Викторию восторгаться. У неё сердце пропускает удар, когда Дамиано проходится пальцами по животу. Под полотенцем кожа пышет жаром, а его ладони кажутся очень прохладными. Он заламывает ей руки назад, прогибая в спине, и тело быстро начинает ныть от таких манипуляций. Дамиано сильный, ему ничего не стоит одной рукой удерживать две её за спиной в неудобном положении, от чего Виктория чувствует себя слабой и не принадлежащей себе. Она не успевает даже отреагировать на это действие, как Дамиано проводит пальцами вниз по её животу, прижимаясь к промежности сквозь бельё. Она не была полностью обнажена под медленно покидающим её тело полотенцем, но из всей одежды на ней были только самые простые чёрные слипы и она не уверена, стоит ли благодарить судьбу за то, что та послала ей мысль надеть их в ванной, потому что ей так хочется прикосновений без мешающего теперь куска бесполезной тряпки. Он проходится пальцами с лёгким нажимом, ноги рефлекторно сдвигаются, зажимая ладонь между бёдрами. Дамиано ухмыляется ей в шею и вцепляется зубами. Останется засос, и оно, наверно, к лучшему. Она теперь их, наконец-то их, и каждый должен оставить свой след на её теле, чтобы никто больше не смел посягнуть на него. Пальцы гладят через бельё, и с каждым таким движением ткань становится всё более влажной. Виктория не может пошевелиться, хоть её и тянет вниз, мышцы пресса сокращаются так, чтобы согнуться пополам, но Дамиано крепко держит руки за спиной, в какой-то момент даже сильнее дёргает их вниз, и спина прогибается так, что затылком она ложится на его плечо. Это движение заставляет их с Томасом разорвать поцелуй, и она судорожно втягивает полуоткрытым ртом воздух, — Дамиано гладит там, внизу, и ей не хватает ни воздуха, ни свободы действий. — Ах-а... Дамиано, чёрт бы тебя... — она пытается разогнуться, но это просто невозможно. Она зажмуривается не в силах этого вынести. — М-м-х... А... Отпусти! — Нет уж, дорогая, так не пойдёт, — он целует её в висок, его рука на её промежности замирает, от чего бёдра неосознанно двигаются вперёд в поиске прикосновения. — Итан, как думаешь, уже можно снять эту тряпку? Итан молчит. От него исходит такая напряжённая тишина, что на секунду Виктории становится не по себе. Но только лишь на секунду, потому что Дамиано сразу же пробирается рукой между складок полотенца и снова кладёт руку ей на живот, задевает пирсинг. Полотенце распахивается с половины живота, обнажая его низ, бёдра и контрастное со светлой кожей бельё. Виктория приоткрывает глаза и ловит на оголившейся коже жадный взгляд Томаса. Это придаёт ей сил. — Чудо, как оно ещё не упало, — продолжает Дамиано, обращаясь уже к ней, — у тебя очень горячая кожа, — его рука ползёт немного выше к рёбрам, холодный воздух касается её тела, Виктория ёжится, — должно быть, очень жарко. Давай-ка снимем его, как думаешь? Это не вопрос и даже не просьба. Он не спрашивает разрешения, просто констатирует факт. Хотя, откажись она сейчас, Дамиано без пререканий отпустит её. Может, со стороны это и кажется на грани с принуждением, но ничего более добровольного между ними ещё не было. Она слышит, как с шумом втягивает воздух Томас, когда Дамиано цепляет полотенце, и оно плавно соскальзывает на пол, оставаясь под ногами бесформенными складками. Грудь обнажается, покрывается мурашками кожа, в комнате, кажется, и правда прохладно, хоть по шее Томаса и скатывается капля пота. Виктория видит её отчётливо и медленно, время вокруг них будто остановилось. Томас падает на колени, обнимает её за ноги, его ладони очень большие, он даже спокойно может обхватить её лодыжку. Целует колени, сжимает в руках маленькие ступни, жмётся, ненасытно вдыхая запах с её бёдер. Он, как умалишенный, шепчет: «Вик, Вик, Вик». И она чувствует себя принцессой, которой в ноги готовы падать прекрасные принцы, королевой, которой полностью принадлежат её верные подданные, или даже богиней, которой готовы поклоняться. Тело изнывает в желании прикосновений, ей нужно больше, чем просто взгляды, ей надо, чтобы её обнимали, гладили, ласкали. Ей нужно, чтобы её любили. И они дают ей это. По рёбрам проходится ладонь Дамиано, пальцы ласкают под грудью, он останавливается, рукой считывая её сердцебиение, и, она готова поспорить, улыбается. — Вик, детка, можно я?.. — он еле прикасается пальцами к груди, шепча на ухо, задевает сосок. Виктория вздрагивает от всего сразу. Она не понимает, почему он задаёт такой странный вопрос. — Зачем ты спрашиваешь? — тихо шепчет она в ответ и не узнаёт свой голос, так хрипло он звучит. Дыхание учащается, когда Томас целует её в выступающую на бедре кость, и одновременно с этим руки за спиной, наконец, освобождаются, но ей почему-то даже не приходит в голову убрать их. — Потому что в прошлый раз, — одной рукой Дамиано всё ещё гладит её по рёбрам, а другой поворачивает к себе её лицо за подбородок, — тебе было больно. Прошлый раз?... Сердце пропускает удар, и глаза в неверии распахиваются. Они смотрят друг на друга, Дамиано хищно, а Виктория напугано. Он помнит. Он помнит! Дамиано ухмыляется, когда замечает её реакцию. Ну конечно, она убедила саму себя, что это была случайность, его пьяный бред, которому она позволила случиться. Она заставила себя поверить, что он не смог бы вспомнить об этом на утро и уж тем более потом, но он и не забывал. Она хочет что-то сказать, съязвить, ответить, чтобы не казаться самой себе дурой, но он видит её настрой, поэтому просто целует, одновременно с этим сжимая налившуюся от возбуждения грудь ладонью. Это отдаётся болью, и даже не лёгкой, потому что в извинения за скромный размер природа наградила её невероятной чувствительностью, которая Виктория умудрилась усилить ещё больше, сделав пирсинг. Поставила сама себе подлянку, думает она, когда Дамиано нащупывает штангу в соске и надавливает. Это и больно, и приятно, и так чувственно, что голова идёт кругом. Как ему удаётся? Томас замирает, когда слышит их небольшой диалог, наверно, смотрит, печально и жалобно. Виктория даже рада, что не видит его лица в этот момент, он наверняка выглядит как брошенный щенок. Виктория отрывается от губ Дамиано, хотя безумно хочет накинуться на них снова. — Ты говнюк, ты знаешь это? — она всё ещё немного злится. За себя, за Томаса, за самого Дамиано, в конце концов. — Вик, милая, — он гладит её по щеке, — ты же не представляешь, какой я говнюк, подонок и мерзавец. Но я твой. Я Итана и Томаса. Я не отпущу вас теперь, и, не обмани я тебя, было бы сейчас так сладко переживать этот момент? Иногда ей хотелось, чтобы он не был настолько смущающе поэтичным и не говорил подобные слащавые вещи, вгоняющие её в краску. Но она краснеет, как маленькая девочка, которой впервые признаётся в любви самый красивый мальчик. Щека теряет тепло его пальцев, и в тот же миг нежность сменяется резкой страстью. Она хватается за штаны Дамиано в тот момент, когда он сильнее сжимает руку на её груди, а вторая рука оказывается внизу, прямо под тканью белья, он касается её плоти, жмёт на клитор, и Виктория неожиданно для себя вскрикивает. Это неожиданно, но это то, чего она так ждала — острое и сильное наслаждение, которого жаждало тело, и ощущение близости, по которому плакала душа. Все карты раскрыты, и Виктория вместе с нарастающим внутри огнём чувствует лёгкость и освобождение. Она переводит взгляд на Томаса, он всё ещё на полу, обнимает её ноги с опущенной головой, и она кладёт ладонь ему на голову, гладит по волосам, и он поднимает на неё свои печальные глаза. Он смотрит на руку в белье, непристойно ласкающую её, и смущается. Нормальному человеку было бы стыдно, ужасно неловко, но Виктория хочет, чтобы он смотрел. Чтобы он видел, как ей хорошо, и как много они все могут ей дать. Она хочет, чтобы хорошо было и ему. — Томас, — скулит она, когда Дамиано проникает внутрь всего лишь самым кончиком пальца. Дразнит. Ей мало. — Томас, поцелуй меня. Он молчит. Он просто не может ничего сказать. Она околдовывает его. Он смотрит на её обрамлённое волосами лицо, приоткрытый от непрекращающихся тихих стонов рот, смотрит, как блестят её влажные губы, как напряжены её соски, на руку, ласкающую её грудь, и не может не сделать это. Томас поднимается, ноги еле держат его, он обнимает её за талию, задевает рукой грудь Дамиано, и в него вселяет так не хватающую ему обычно уверенность это быстрое прикосновение. Он овладевает её губами как раз в тот момент, когда палец Дамиано проскальзывает в её лоно. Внутри так влажно и скользко, она уже готова, чтобы её взяли прямо сейчас, бросили на пол, поставили на колени и жёстко отымели, лишь бы этот зуд внутри прекратился. Но Дамиано растягивает её, медленно и всего одним пальцем, слишком нежно и аккуратно, будто она маленькая девственница, и это вовсе не то, что ей сейчас нужно. Но ей не остаётся ничего, кроме как агрессивно впиться в рот Томаса и терзать его губы, чтобы хоть как-то заглушить своё неудовлетворение. — Смотри, Итан, смотри, — Дамиано, наконец, вставляет второй палец, входит на всю длину, и в то же время с силой сжимает её грудь, Виктория издаёт непонятный звук, Томас гладит её ягодицу, но от губ не отрывается, — здорово, да? Вики так хорошо, но ей этого мало, она очень хочет, чтобы ты тоже был здесь. Да, да, она хочет. Она хочет, чтобы Итан тоже сжал её в своих руках и поцеловал, чтобы погладил по спине и, чёрт возьми, сделал хоть что-нибудь. Виктория не видит его, но что-то заставляет её думать, что он и сам изнывает. Как тяжело, должно быть, смотреть на них и не прикасаться. Почему он наказывает себя столь изощрённым способом? Дамиано вырывает её из объятий Томаса, отрывает от своей грудь, разворачивает и толкает вперёд, к Итану, на его колени, так, что, столкнувшись, они оба оказываются лежащими на кровати. Итан — на спине, Виктория — сверху, на нём, опираясь руками о его плечи, и волосами касаясь его лица. И она, наконец, видит. Видит этот взгляд, который прожигал её в других руках. Видит, как он смотрит на неё, её красное лицо, её смущённо приоткрытые губы, её глаза с поволокой. Она видит, как он опускает взгляд и жадно оглядывает её грудь и колечко прокола на пупке. Его рука тянется к её уху и убирает за него волосы. Она видит, чего он хочет, и видит, как сдерживается из последних сил. В голове один вопрос: зачем? Они уже переступили черту, поддавшись искушению, и они уже зашли слишком далеко, какой смысл ограничивать себя сейчас, оказавшись под тёплым обнаженным телом той, кого хочешь сейчас получить в свои руки? Виктория не успевает подумать, её бедра резко приподнимают, раздвигая ноги, и она чувствует, как отодвигается в сторону насквозь промокшая ткань белья, и как в неё входят пальцы, больше и глубже, чем было до этого, и это приносит ей такое неописуемое удовольствие. Дамиано, Томас, ей уже всё равно, она открывает рот и ахает от неожиданности, опуская голову. Пальцы на плечах Итана сжимаются сильнее, ногтями впиваясь в его кожу. И она видит ещё больше в тот самый момент, когда пальцы внутри начинают двигаться, и сознание уплывает. От бессилия она почти ложится грудью на грудь Итана, и стоит соскам коснуться его пресса, он скалится и словно из последних сил зажмуривается. — Не надо, — шепчет на ухо Дамиано, ей Богу, демон-искуситель, она уверена, что это он сейчас медленно трахает её пальцами, заставляя кусать губы от пульсирующего удовольствия, — ты же знаешь, Итан, сейчас можно. Мы видим, как тебе тяжело, не надо сдерживаться. Больше не надо. И Итан с тяжелым глухим звуком дёргает её наверх, чтобы их лица оказались на одном уровне. Слегка приподнимает и напористо целует. Виктория стонет ему в губы, когда вместе с глубоким поцелуем получает рваные быстрые толчки сзади. Наверно, они хотят свести её в могилу, наверно, они ей мстят, но такая месть — слишком горячее блюдо. Итан, её милый и заботливый Итан, которому всегда можно довериться, просто прийти, положить голову на плечо и рассказать обо всех проблемах, зная, что он тут же без капли осуждения начнёт их решать, сейчас пожирает её тело и душу. Виктории кажется, что после одного такого поцелуя она уже не сможет ни говорить, ни ходить, ни даже дышать. Он сминает её губы, дёргает за волосы, спутывая их, но получает от этого такого наслаждение, как голодающий, дорвавшийся до самых изысканных угощений. Он гладит её по спине, сминая кожу, не жалея, касается ягодиц, и Виктория поражается, насколько он огромен по сравнению с ней, она, такая маленькая и светленькая, ни в какое сравнение не идёт с его крепким телом и стальными мышцами, движения которых она чувствует прямо под собой. А когда его огромная рука небрежно сжимается на её груди, она стонет громко и протяжно. Потому что движения сзади не прекращаются, и её бёдра соприкасаются с его, а в промежность упирается его твёрдый член сквозь ткань его штанов и её белья, но это так чудесно, так приятно, и так много, она просто не понимает, куда деть себя от ощущений. Виктория, одна, почти полностью обнажённая, раскрытая и беззащитная, отдаётся во владения всех этих рук, добровольно соглашаясь, безмолвно говоря, что вверяет себя в их пользование. Итан отрывается от её губ и смотрит в глаза, у него там — чёрная бездна, готовая затянуть её в любую секунду, лютая темнота и опасность, стоит оступиться, и она провалится, и кто знает, чем это закончится... Она смотрит на него, и он всё ещё сжимает ладонями её кожу, и пальцы сзади всё ещё внутри, выбивают из неё беспорядочные хрипы. Но она не может отвести взгляд от зияющей глубины за ресницами напротив. И она будто открывает глаза на мир. Это было не в желании, физическом сексуальном контакте, а в совсем другом. Это было совсем не в том, чтобы видеть обнаженные тела друг друга, и даже не в том, как они касались друг друга, и не в механическом удовлетворении тел. Это было в глазах. В том, как они смотрели друг на друга, и как они смотрели на неё. Все они, Дамиано, Томас, Итан. В том, как они смотрели друг на друга, и как одним таким взглядом можно было сказать в миллионы раз больше, чем ртом. Это и есть то, что может называться любовью. Только это, и ничего больше. Наверно, именно этого она и желала с самого начала, но, думая, что смогла разобраться, понять и принять, на самом деле по-настоящему понимала и принимала это только сейчас, в эту минуту, разрываясь и не находя себе места. В зоне видимости возникает Томас, он возвышается за головой Итана, перегибается через него и целует её в щёку. Такая странная поза, и то, с какой нежностью он это делает... По щеке Виктории скатывается слеза, Томас ловит её ртом, оставляя ещё один поцелуй, — уже рядом с подбородком, и Виктория, ошеломлённая всем нахлынувшим на неё, тычется, как слепой котёнок, ищет его губы, а когда находит, уже не может оторваться. Итан, она уверена, внимательно смотрит на них снизу. Он приподнимает её, как пушинку, так, чтобы их с Томасом лица оказались на одном уровне, и Виктория чувствует, как одной груди касается ещё один поцелуй, а на другую, прямо на сосок, откуда выглядывает штанга пирсинга, ложатся пальцы. Грудь будет болеть после всего этого, она болит уже сейчас, но она бы и душу продала за эту боль. Сзади раздаётся смешок, и рваные толчки меняются на медленные и глубокие, а кожи между лопатками, почти под шеей, касаются ещё одни губы. Три. Сразу три поцелуя. Три пары горячих влажных губ. Три пары смотрящих с обожанием глаз. Три бешено бьющихся сердца. И она, одна, изголодавшаяся и страдающая. Её одолевают невыносимые муки. В тот момент, когда Виктория чувствует на себе беспорядочные прикосновения сразу шести рук, её тело содрогается, из глаз брызжут слёзы, и она стонет, громко, с надрывом, тело содрогается и дрожит, и в руках не остаётся ни капли силы, чтобы продолжать опираться хоть на что-то. Её накрывает такой сокрушительный оргазм, долгожданный и желанный, что она на несколько мгновений выпадает из этого мира куда-то в другое измерение. Очнувшись, она даже не сразу понимает, где находится, и что происходит, перед глазами всё расплывается, таким сильным ударом становится кульминация. Её бережно укладывают спиной на мягкую кровать, и кто-то гладит её бёдра и живот, успокаивая, а там, внутри, словно до сих пор всё дрожит. А когда по промежности пробегаются пальцы, собирая её влагу, она вздрагивает. Это ещё не конец. Разумеется, это не конец. Она не может оставаться эгоисткой, но у неё совсем нет сил, чтобы даже открыть глаза. — Вик, — она наконец слышит Итана. И пусть она не видит его, но его голос действует как успокоительное, её разморяет ещё больше. — Я не могу пошевелиться, — слабо и тихо отзывается она. — И не надо, — Итан целует её в щёку, его волосы такие длинные и мягкие, касаются её плеч, как мягкое уютное одеяло, под которым хочется лежать целую вечность. — Ты вся мокрая, — Дамиано целует её в живот, а его пальцы размазывают её влагу. Приятно, и она снова начинает возбуждаться, очень медленно, но это происходит. Они рядом, они все, они рядом с ней в такой момент, и это чудесно, великолепно, ничего лучше с ней ещё не происходило. Ни в какое сравнение не шло ни Сан-Ремо, ни Евровидение, ни серебряная награда, валявшаяся где-то на дне чемодана стаффа. Больше ничего не кажется достаточно важным, чтобы стоить её слёз, переживаний и даже радости и любви. — Вики, милая, посмотри на меня, — Дамиано поворачивает к себе её голову, она собирает всю волю в кулак и приоткрывает глаза. Он смотрит на неё с таким желанием, но не хищно, а ласково. Его пальцы, вымазанный в её влаге, выскальзывают из-за резинки белья и размазывают её по низу живота. — Ты такая красивая, ты бы себя видела. Знаешь, какая прелестная? Прелестная. Какие ещё слова он мог бы придумать, чтобы описать её? Она краснеет, будто не он буквально несколько минут назад бесстыдно довёл её до такого состояния, и это нисколько её не смущало. Как ему удаётся вогнать её в краску всего парой слов? — Вик, я хочу тебя, ты бы знала, как сильно, мы все хотим. Но если ты скажешь «нет», если ты не хочешь, если ты хоть немного сомневаешься, никто и пальцем к тебе не прикоснётся. Итан, рассудительный, самый умный, как же ты ошибаешься. Она не откажется, она не сомневается ни на секунду, в ней столько уверенности, просто не хватает сил даже чтобы объясниться, сказать, как она хочет, как они нужны ей. Ей бы хоть капельку энергии, и она начала бы кричать о своих чувствах, чтобы слышал весь отель, чтобы слышали журналисты, чтобы об этом вышла разгромная статья, скандал на следующий же день после победы, и весь мир бы знал. О да, она бы это устроила. Но всё, на что её хватает — это медленно помотать головой из стороны в сторону. Ей хочется услышать Томаса, пусть он скажет хоть что-нибудь, он весь вечер молчал. Томас читает её мысли, берёт её за руку, видите, между ними глубокая связь, и это неоспоримый факт. Она улыбается и открывает-таки рот: — Я никогда не скажу «нет», просто у меня совсем нет сил, но я так хочу... — голос тихий и обессиленный, но она старается придать ему твёрдости. Дамиано целует её в бедро с улыбкой на губах. — Тогда, наверно, тебе это уже не понадобится, как думаешь? — он тянет её за резинку белья, и она немного расставляет ноги, чтобы ему было удобнее наконец снять с неё последний элемент одежды. Викторию немного бесит, что они одеты, Дамиано в рубашке и брюках, Томас в своей любимой футболке и шортах, и пусть даже на Итане одни только штаны, она всё ещё самая голая среди них. — Это нечестно, — добавляет она, не позволяя Дамиано снять с неё бельё, пока они сами не разденутся, — хочу, чтобы вы разделись тоже. Он хихикает и тянется к пуговицам на своей рубашке, но она выпаливает, как маленькая капризная девочка: — Нет, хочу, чтобы вы раздели друг друга. Ей и правда этого хочется. Чтобы они уделили внимание и друг другу, а она будет смотреть на это, как Итан. Это кажется отличной возможностью восстановить немного силы, пока они будут заняты друг другом. — Оу, кто-то решил поиграть, да? — Дамиано снова становится игривым, хотя, может, он и не переставал таким быть. Он тянется к ближайшему из одногруппников, и им оказывается Итан. Виктория просила их просто раздеть друг друга, но он заходит дальше, хватает Итана за волосы, как тогда, на сцене, притягивает к себе и целует. Итану уже нет нужны наказывать себя, отказывая им, и он просто позволяет себе плыть по течению, когда Дамиано кладёт свои ладони на его грудь и сжимает её. Естественно, у Итана нет мягких приятных округлостей, там только стальные мышцы, но Дамиано кажется удовлетворённым. Виктория понимает его: женщины и мужчины оставляют совсем разное впечатление, и те, и другие были когда-то в её руках, она сжимала их кожу и мышцы, но в этой разнице и была вся прелесть. В том, чтобы попробовать всё. У Дамиано не было опыта с мужчинами, кроме поцелуев, а Итан чаще был как раз именно со своим полом, и теперь он просто позволяет Дамиано пробовать себя, делать, что угодно, исследовать, изучать. Дамиано в восторге, и они все это видят. — Тебе нравится? — Томас наклоняется к её уху и гладит по волосам. Он такой же наблюдатель, как она, и он также наслаждается зрелищем. Ей нет нужды отвечать, ответ слишком очевиден. Она так и продолжает лежать на кровати, пока Итан расстёгивает пуговицы на рубашке Дамиано, не разрывая поцелуй, и помогает ему стянуть ненужный предмет гардероба. — У тебя очень красивые татуировки, — говорит Виктория. Она не помнит, делала ли она хоть раз ему комплимент о его татуировках, но эта фраза заставляет его оторваться от чужих губ и с удивлением посмотреть в её сторону. Итан пользуется моментом и моментально впивается Дамиано в шею. Это удивляет их всех, Дамиано сдавленно стонет, когда Итан спускается поцелуями ниже — до груди, лижет сосок. По выражению лица Дамиано становится понятно, что такого с ним не было никогда, и Виктория не без злорадства отмечает, что охотник теперь сам стал жертвой. Всегда уверенный, он кажется теперь милым и невинным. Итан оставляет ему засос прямо посередине шеи, рядом с кадыком, там, где будет видно лучше всего, и удовлетворённо кивает. Виктория разве что не хлопает в ладоши — он сделал это в отместку, за неё, за то, что Дамиано до этого искусал её шею, но теперь тот тоже помечен. Томас всё ещё рядом, смотрит вместе с ней. Их щёки почти соприкасаются, но они лежат валетом, и он пропускает через пальцы её распущенные по одеялу волосы. — Вик, — она переводит взгляд в его сторону, когда слышит этот тихий голос, — можно я тебя поцелую? Она улыбается. Глупенький, что за вопросы. Конечно, можно. Она сама сокращает расстояние между их губами, и это странно — целоваться в таком положении, когда напротив глаз чужой подбородок. У неё даже немного кружится голова. Её шею трогают его пальцы, и она повторяет это движение точь-в-точь, зеркально прикасаясь к его шее. Томас не глупый, сразу принимает, понимает её и условия игры, опускает руку ниже — до ключиц, и сам получает в ответ такое же прикосновение. Большим пальцем очерчивает выступающую косточку, гладит плечо, но тут в Виктории возникает проблема; на Томасе всё ещё футболка, а ей хочется, чтобы кожа к коже, хочется положить руку на его грудь и отсчитывать биение его сердца. Она не разрывает поцелуй, только дёргает его за футболку, сминает ткань в руках, не намекая, — без слов говоря напрямую. Он понимает. Отрывается от её губ, за секунду стягивает футболку через голову и снова наклоняется к ней, руки возвращаются туда, на чём они остановились. Он касается её груди, совсем иначе, чем это делали Дамиано или Итан. Для него она будто сделана из стекла или хрусталя, и он даже не нажимает посильнее, касается так легко, будто и вовсе не делает этого, но Виктория хоть и повторяет за ним его же действия, но делает это немного интенсивнее, сильнее, показывает, как можно делать, что она не пойдёт трещинами и не разобьётся, если сжать посильнее. Рука на её груди сжимается, неловко, будто стесняясь, но это чудесно, Виктория шумно выдыхает, и одновременно с ней рядом низко стонет Дамиано. Томас совсем смелеет, когда слышит эти два звука. И ему достаточно всего лишь приподняться и оставить поцелуй между ключиц Виктории, чтобы она начала задыхаться. Она хватает его за волосы, когда он спускается ниже, словно сама ведёт его голову, и Томас прижимается щекой к её груди, смотрит на неё в упор, и этот контакт глаз заставляет вспыхнуть с новой силой огонь внутри неё. Он не перестаёт смотреть на её лицо, когда сползает щекой ещё ниже и высовывает язык. Сосок, проколотый металлической штангой, настолько чувствительный, особенно после пережитого Викторией оргазма, что стоит кончику языка прикоснуться к нему, как её подбрасывает на постели. Она готова поклясться, что слышала хруст собственной спины, а Томас и не думает остановиться, наоборот, напирает, вбирает его в рот и в какой-то момент даже покусывает. Его распаляет её реакция и пальцы в его волосах, которые сжимают с такой силой, что даже страшно, как он до сих пор не зашипел от боли. Шипит только Виктория, закидывает голову назад, когда Томас гладит вторую грудь рукой, и не понимает, откуда в нём это. Это же Томас, просто Томас, часто неуверенный, порой неуклюжий, с милой улыбкой и любовью к полежать на диване. Кто бы знал. — Томми, а ты, смотрю, вошёл во вкус, — она не замечает, как рядом оказывается Дамиано, нависает над ними и кладёт руку ей под колено. В его голосе тёплый игривый смех, но звучит он хрипло и низко. На нём нет рубашки и штанов, а волосы растрёпаны, не сложно заметить, как он возбуждён, и в каком он шоке, что это сделал с ним не милая леди, а Итан. Интересно, что именно сделал. Именно это она и пыталась до них донести. Никто не сможет быть к ним так близко, так чувственно и так отзывчиво, как они сами. Дамиано наклоняется к её ноге, приподнимает, сгибая ногу в колене, и целует под чашечкой. — Итан? — Виктория тихо и жалобно зовёт его, потому что ощущений много, но всё равно недостаточно. Ей пусто, потому что третьего нет в поле зрения, и хочется всех и сразу. — Я здесь. Он кладёт ладонь ей на лоб и мягко гладит, как ребёнка. Довольно неуместно, но очень приятно. Она тянет к его ладони на своих волосах свободную руку, хочет переплести пальцы, но вцепляется в его кожу ногтями, когда получает укус прямо в бедро. Дамиано хитро улыбается. Он доволен, он очень доволен. Собой, ими, ситуацией. Его довольство отражается на его лице, и отчего-то Виктории становится неловко. Она переводит взгляд на Итана, нависшего над ней. Он сидит за её головой, и, может, конечно, это галлюцинации на почве возбуждения, но ей кажется, будто теперь он намного ближе, чем был буквально пару мгновений назад. Стоит ей отвернуться или закрыть глаза хоть на секунду, как его голова всё ниже и ниже, а расстояние между их лицами всё меньше и меньше. Дамиано гладит её по ноге, крепко удерживает и время от времени осыпает то бедро, то икру, то даже ступню лёгкими поцелуями. А Томас выводит узоры на животе своими чудесными пальцами, и от каждого такого прикосновения по всему телу разбегаются мурашки. Первым подаёт голос Дамиано: — А от этого уже точно можно избавляться. Не очень понятно, о чём он говорит, но в этот момент Итан наклоняется максимально низко, закрывая перекиданными на одну сторону волосами ей обзор на происходящее внизу, и напористо целует. Её руку достаточно ощутимо сжимает за запястье его ладонь, и Виктория чувствует, как Дамиано внизу проводит по резинке её белья и предпринимает вторую попытку оставить её полностью обнажённой. Хотя, она настолько мокрая после оргазма и снова, получив порцию нового возбуждения, что ткань, должно быть, пропиталась насквозь, и смысла от неё теперь не было никакого. И ей совсем не видно, что он там делает, и полагаться приходится только на собственные ощущения и Дамиано. При этом, последнему она доверяет почему-то больше. Её освобождают от белья, и на секунду её охватывает стыд. Как бы она не отрицала, но оказаться совсем голой перед кем-то всё же намного тяжелее, чем она всегда делает вид. Но смущение отходит на задний план, когда Дамиано зацеловывает низ её живота, у него как будто какой-то странный кинк на её живот, она вспоминает, как он гладил его в ту ночь, и от этих мыслей по телу снова пробегает сладкая дрожь. Видимо, она отныне обречена на такую реакцию каждый раз, когда в памяти будет всплывать то воспоминание. Она надеется, что к тому прибавиться ещё и новое. То, которое они уже начали создавать. Все вместе. Становится ещё стыднее, когда её ноги медленно раздвигают, и ведь она не сопротивляется. На самом деле, она готова сама раздвинуть ноги и подставляться под чужие прикосновения, чтобы как можно быстрее получить пальцы внутри, а лучше твёрдый член. И в следующую же секунду её подбрасывает на кровати, выгнув дугой, когда к промежности прижимаются пальцы, размашисто проходясь по складкам, собирая её влагу. Она готова поспорить, что слышала, как Дамиано тихо рыкнул. И она уже не понимает, где чьи руки, их так много вокруг, слишком много, и даже к губам прижимаются губы Итана, сцеловывают все её вздохи и стоны, он удерживает её руки, мягко, но с силой, и ей уже никуда не деться, когда сосок слегка сжимают зубами, а внутри снова оказываются пальцы. Сразу два, а ей хочется и три, и четыре, и чтобы с ней перестали уже играть, как продолжали делать весь вечер, и сказать бы о своих желаниях, но язык не слушается, особенно когда переплетается с языком Итана. Дамиано кусает её бёдра, тазовые косточки, вылизывает живот, не переставая быстро двигать внутри пальцами. Она даже не может сдвинуть колени, так и лежит перед ним с широко расставленными ногами, но смущение уходит куда-то далеко, перекрытое удовольствием. Её руки в ладонях Итана неистово трясутся в преддверии второго оргазма. Второго! И от одного только проникновения пальцами. Когда такое было возможно в любой другой из её прошлых жизнях, с любым другим партнёром. И она готова рассы́паться на части, окончательно и бесповоротно, но Дамиано отстраняется. Нечестно. Это нечестно и обидно. Из глаз брызжут слёзы, и в них вместе с солью смешиваются и обида, и возбуждение и всё остальное, что она просто не может держать в себе. Итан собирает их губами и целует щёки. — Такая нетерпеливая, — на её колене остаётся прикосновение, но её трясёт так, что мягкое тепло быстро отстраняется. — Тише, милая, тише. Но она не может. Она плачет, умоляя о большем, обездвиженная ими, и тело ей больше не принадлежит. Это невозможно. Невыносимо. Почему они так жестоки с ней. Неужели она заслужила подобное наказание? Ей нужно упасть в грех, чтобы очиститься от всей этой грязи. Она не может быть ни тише, ни спокойнее, ни сильнее духом. Она хнычет в нетерпении, как ребёнок, и пусть такое сравнение неправильное — дети не должны хотеть ощутить хоть что-нибудь внутри себя, но это не важно. Ничего не важно. Не было и не будет. Ей просто нужно... К губам прижимается Итан. Поцелуй глубокий, но мягкий, а её это не успокаивает, только ещё больше заставляет понять неравность их положений. Её руки всё ещё удерживают, а ноги до сих пор широко разведены. Виктория совершенно не видит, что происходит в комнате, вокруг неё только бесконечная завеса, и нет ничего, кроме осязаемого. Её гладят, надавливают, сжимают невидимыми руками, совсем не понятно, кто с какой стороны, и где чьи ладони, они просто везде. И она не слышит абсолютно ничего. Голоса, которые сливаются в один непонятный резонирующий шум, путаются в голове, в ушах шумит, и тело теряет ощущение пространства. Кажется, будто Виктория парит в невесомости, где ею вертят, как хотят, десятки рук и сотни пальцев, её оглядывают тысячи глаз, и целуют миллионы губ. Наверно, это безумие, но её мозг отказывается принимать реальность теперь. Её трогает трепетное волнение, когда бёдра соприкасаются с чужими, и одним плавным движением её наполняют. Она жалобно стонет, почти кричит в губы Итана, поясница прогибается до хруста, и всё тело охватывает неистовое желание и жар. Под ней низвергся не просто ад, а все его круги со всеми демонами, пляшущими неистовый танец. Под таким натиском её внутренние мышцы раздвигаются, у неё так давно никого не было, и это было бы даже больно, не будь она готова настолько. Всё тело само тянется навстречу, раскрывается и принимает. Ей не нужно даже ничего говорить (а она бы и не смогла), потому что сама её плоть словно кричит, прося, умоляя быть ближе, и ещё ближе, и ещё… Викторию не сможет отрезвить уже ничего, потому что каждый толчок пьянит только сильнее. Из неё пытаются вытряхнуть душу, и она согласна лишиться её, если это будет гарантировать, что эти мгновения не закончится никогда. Её заполняет собой твёрдый горячий член, и это, возможно, самое восхитительное, что с ней когда-либо было. Все её предыдущие партнёры не идут ни в какое сравнение, и дело не в размере и не в технике, а чувстве единения, словно они один организм, ничего чудеснее у неё ещё не было. Итан целует её в щёку, отпуская губы из сладкого плена, и она стонет настолько развратно, жмурится, не в силах открыть глаза. Она и стыдливая маленькая девочка, и развратная зрелая женщина, в ней и светлая невинность, и порочащая грязь. Руки всё ещё удерживают, и возможности прикрыть рот, чтобы не слышать собственное удовольствие, нет, потому что больше всего её смущают сейчас свои же звуки. Звуки, которые она раньше никогда не слышала из своих уст. И вместе с этим её лишают права прикосновения. Она так хочет потрогать, погладить, пощупать. Ей хочется крепких мышц в ладонях и жёстких волос между пальцами. Ей хочется сжимать в руках мужское начало и доставлять удовольствие, такое же, какое приносят ей они. Это тяжело. Тяжелее, чем она могла бы представить себе в своих даже самых откровенных мыслях. Но вместе с тяжестью это одновременно возносит её в небеса. С неё, должно быть, просто ручьём льётся пот, и кожа краснеет в местах, где заботливые горячие руки сжимают кожу. Грудь твердеет и ноет, желая прикосновений и приковывая к себе взгляды. Виктория не видит их, но чувствует, как на неё смотрят. Внимательно изучают, рассматривают, ей хочется узнать, кто сейчас внутри её, но это, на самом деле, абсолютно не важно. Они все, в конце концов, будут на этом месте, и у неё ещё будет возможность узнать, какими разными чудесными ощущениями они могут её наградить. Да, теперь это награда, но одной такой награды недостаточно. Она немного приходит в себя, когда одна нога оказывается поднятой в воздух, грубые пальцы с силой сжимают икру, впиваются в нежную кожу, может, будут синяки, но это уходит на второй план, когда мужские бёдра наваливаются сильнее, ближе, быстрее, меняя угол, член входит глубже и упирается в дрожащие стенки, беспрерывно источающие её естественную влагу. В неё входят то медленно, мучительно и глубоко, то быстро, прерывисто и ритмично, и весь живот от такого давления сладко сводит, распаляя всё сильнее и горячее. Её так хочется заглушить нарастающее внутри напряжение, не имеющее возможности вырваться наружу, и её всю трясёт. От стонов, глубоких вздохов и размазывающихся по лицу слёз, она теряет ощущение самой себя, и в какой-то момент, близкий к безумию, её стопу оглаживают ловкие пальцы, грудь оказывается в плену горячего рта и сильных рук, а в шею прямо под подбородком впиваются острые зубы, толчок оказывается особенно глубокий, и огненная лава затапливает низ живота, разливаясь теплом до кончиков поджатых пальцев ног. Второй оргазм. Её трясёт, да так, что из глаз сыплются искры. Как такое может быть, как это вообще возможно, – кончить второй раз от одного проникновения, без помощи пальцев, которая всегда была ей так нужна. Видимо, она и правда была идеально создана только для них. Невозможно перестать плакать. От переизбытка ощущений в душе, голове и теле. На ухо шепчут слова одобрения, какая она хорошая, чудесная, прекрасная. Какая красивая и как хорошо принимает то, что они ей дают. Слушать всё это – невыносимо. Тем более, когда толчки ни на секунду не прекращаются, и вместо послеоргазменной неги, к которой она так привыкла, когда можно перевести дыхание и расслабить напряжённые мышцы, её продолжают топить во всём этом дальше. – Милая, девочка моя, наша, – она не понимает, кто это говорит, и кто её целует, кто сминает её кожу, и кто не останавливает движения внутри неё. Горячий шёпот проходится буквально по всему телу, а мурашки, кажется, уже даже под кожей. – Так сладко пахнешь, хочу тебя вылизать всю. Да? Нет? Она не сможет, Господи, не сможет больше этого вытерпеть! Так близко, так сильно, так мокро. Она зовёт кого-то по имени, или просто пытается, потому что выдавить из себя хоть слово – где-то за гранью её возможностей в таком состоянии. Руки оказываются на свободе, но она понимает это не сразу, отдаваясь ощущению, как от запястий до локтей и дальше до ключиц проходятся лёгкие прикосновения, и в контраст с ними внизу в неё бесцеремонно врываются. Сталью по коже проходятся губы, кусая и эти же укусы зализывая. – Виктория. Виктория. Виктория. Это она, или кто-то другой? Кто зовёт её? Зачем? Она жмурится ещё сильнее, так сильно, что веки начинают болеть, а слёзы прожигают раздражённую кожу. Откуда в ней столько слёз сейчас, когда вся влага там, внизу, где соединяются тела, и где сосредоточено всё её страдание и всё её удовольствие. Её снова целуют, сплетают языки, выпивают все её охрипшие крики, и в этот момент она наконец находит в себе силы, чтобы поднять руку. Вслепую, трясущейся рукой нащупать чужое тело, провести ладонью по тёплому животу – это теперь высшее благо, единственное, в чём она теперь отдаёт себе отчёт, и что может хоть немного контролировать. Руку перехватывают, мягко надавливая, не напирая, но подталкивая, и она опускается ниже, кончики пальцев проходятся по тонкой ткани, под которой проступает твёрдый орган, и она гладит его собственной рукой, пока внутри всё горит, и терзают губы. Но она теперь такая же. Она тоже имеет возможность свести кого-то с ума, довести до исступления, заставить умолять, и она делает это, раз за разом проводя рукой по чужому возбуждению, и пусть она даже не знает, кто толкается ей в руку, но осознание, что она сможет подвести его к краю, заставляет её улыбнуться в губы напротив. Руку направляют, показывая, как надо, чтобы было хорошо, чтобы доставить как можно больше удовольствия, а в какой-то момент, она готова поклясться, раздаётся угрожающее рычание. Он содрогается и изливается ей в руку сквозь одежду, тисками сжимая её ладонь. И спустя несколько полных потерянной реальности мгновений к её клитору прижимаются пальцы. Она не сможет. Третий раз. Это физически невозможно. Не теперь, спустя два оглушительных оргазма и всего остального… Но она ошибается. Её прошибает электрическим разрядом, и связь с реальностью окончательно теряется, тонет в глубоком поцелуе на губах и облизывающем пальцы языке. Из неё выходят, но тело крупно дрожит, а каждое прикосновение и поглаживание, которое должно бы успокаивать, только оставляет на коже ожоги. В комнате слишком жарко, и её берёт измор. Темнота не расступается, пусть даже она и еле-еле открыла глаза. Подтолкнуть её к самому краю, – вот, чего они на самом деле желали с самого начала, и для чего были созданы в этом мире. Заставить её потерять себя и стать единственным, что ей может быть нужно, единственным светлым обликом в этом грешном мире, полном грязи, разочарования и душащей боли. Виктория. Дамиано. Итан. Томас. Что это за слова? Что они означают? Какой смысл несут? Она прозрела. Для них не существует ни времени, ни пространства. Они уходят в небытие, разделяя это удовольствие друг с другом, отдавая и получая, и это высшее благо. Между ними не осталось место простому физическому, это высшая степени связи, где каждый не может существовать отдельно, где они только вместе, и если попробовать разделить — рассыпятся. Ментальное, физическое, духовное, сознательное и бессознательное, рефлексия и эмпатия — это всё неважно. Джорджия, семьи, злость, неуверенность, сцена, музыка, —всё, что удерживало их эти годы. Нет слов, нет тел, нет очеловечивания, нет жизни и нет смерти. Нет ничего. Пустота. И в этой бесконечной пустоте есть только они. Они друг для друга. И их собственное другое измерение. Конец.