l'altra dimensione

Впервые Томас чувствует себя причастным к чему-то настолько грандиозному только когда садится в самолёт прямым рейсом до Роттердама. Целых три месяца до этого подобных ощущений у него не возникало ни разу, но стоит занять своё место у окна в бизнес классе, как его накрывает с головой. Томас даже рад, что сидит, иначе точно бы рухнул на пол на подкосившихся от радости ногах. Он только начал понимать, насколько счастлив, как на плечи опускается осознание тяжести этого бремени. А это бремя, по-другому не назовёшь. Они представляют всю свою страну. Страну, которая так долго не принимала их, и провал сейчас означает провал навсегда. У них и так есть огромная фора в виде автоматического пропуска в финал, и получить низкое место, не войти хотя бы в десятку... Учитывая их композицию, это возможно. И его это пугает. Полёт оказывается намного более мучительным, чем он думал. Хочется спать, но сон не приходит, потому что сидеть неудобно, несмотря на то, что летят они даже не экономом, прилечь не получается, и кресло откидывается слишком мало, затекает шея, спина и даже ноги, потому что они длинные, и Томас просто не знает, куда их деть. Начинает болеть голова, и он уже начинает завидовать Вик на соседнем сидении, потому что она отрубилась сразу, как они взлетели. Он оглядывает её безмятежное лицо, наполовину скрытое маской. Брови расслаблены, глаза закрыты, ресницы подрагивают время от времени. Может она даже видит какой-то сон, забавно подёргивает кончиком носа, губ не видно, но Томасу кажется, что она может улыбаться во сне. Она часто так делает, и раньше это вызывало у него умиление, но сейчас отдаётся болью в голове. Вик вздрагивает и сонно открывает глаза. Наверно, он слишком долго смотрел на неё. Может, его взгляд был слишком тяжёлым. А, возможно, и всё вместе. Их взгляды пересекаются, и Вик стягивает маску на подбородок. Улыбается. — Что-то случилось? Томас мешкается. Ответить нечего. Что-то определённо случилось, ещё тогда, много месяцев назад, и с тех пор всё так изменилось, именно поэтому он не может ответить на столь очевидный вопрос. — Нет. Почему это теперь звучит настолько неуверенно, как будто вопрос? — Поспи немного, у нас будет столько дел, не знаю, когда по-человечески отдохнём, — её голос после сна звучит ещё более хрипло, чем обычно, и Томасу нравится эта интонация. Он тяжело вздыхает: — Я не могу уснуть. — Так сильно волнуешься, да, — она внимательно осматривает его лицо, заглядывает в глаза, и кладёт свою ладонь на его, переплетая пальцы. — Просто здесь очень неудобно. — Просто ты слишком много на себя берёшь, — Томас отводит взгляд на иллюминатор, где видны только бесконечные облака, — ничего ужасного не произойдёт, твоё беспокойство напрасно, расслабься, — она кладёт голову на его плечо, почти утыкаясь носом в шею. Томас вздрагивает от неожиданности и от её щекочущего дыхания на своей шее, — я чувствую, как ты волнуешься, у тебя даже сердце колотится со скоростью света. Ты не хочешь проигрывать, и никто не хочет, но мир не рухнет, Томас, мы не умрём. — Конечно, но... — но что? Ему нечего сказать, нечего возразить, он боится, но этот страх иррациональный, и Томас даже при всём своём желании не смог бы это объяснить. Вик это чувствует. — Когда... — она запинается, будто думая, как лучше подобрать слова, елозит, замирает, но потом придвигается ещё ближе, почти наваливаясь на бок Томаса всем телом, и шепчет на ухо: — когда всё закончится, вне зависимости от результата, хоть я и уверена, что мы победим, но мы всё равно станем ещё ближе, Томас. Мы станем настоящей семьёй. Конечно, мы и так семья, но у нас был трудный период. Но мы справляемся, ты справляешься, дай нам и себе ещё немного времени, и всё станет замечательно. Жди этого, хорошо? Томас боится даже пошевелиться, но единственное, что у него выходит в качестве ответа — короткий кивок. Она не сказала ничего необычного или шокирующего, но Томас не понимает, почему эти слова звучали так, будто их надо читать между строк, но он измотан настолько, что сил обдумывать что-то просто нет. Они успешно проходят все репетиции, и Томаса поражает то колоссальное количество поддержки, которое они получают от представителей других стран, и кажется даже, что он и правда волновался напрасно. За кулисами Евровидение не ощущается как главный международный конкурс, даже Итан отмечает, что всё происходящее больше походит на огромный фестиваль, полный веселья и счастья. Особенно в такое трудное время это как расправляющий лёгкие глоток свежего воздуха. И Томас рад быть частью чего-то подобного, хоть и это безумно изматывает их всех. Он ужасно не высыпается, потому что может отвести на сон в день часа четыре в лучшем случае, но старается не обращать на это внимание, тем более никому не жаловаться, потому что видит — остальным не легче. Все очень устали, и каждый хочет просто завалиться в постель и провести там часов двенадцать, как минимум, не вскакивая каждый час в страхе, что проспал, пропустил примерку, опоздал на репетицию, подвёл себя, группу, их команду и весь остальной стафф Евровидения. Эти постоянные нервозность и тревожность добивают его всё сильнее и сильнее, и Томас начинает задумываться, что после того, как отыграет в финале (слава всем несуществующим богам, что Италия проходит в финал автоматически, и ему не придётся беспокоиться ещё и по этому поводу), то просто свалится прямо там — где-нибудь под сценой, и будь, что будет, ему уже всё равно. Победа или проигрыш — он был так взволнован из-за всего происходящего, задумываясь о реакции публики, что теперь, когда на них взвалилось столько работы, желание соответствовать мнению других людей оказалось погребено под слоем бесконечной усталости, и он готов даже оказаться на самом последнем месте, если это будет условием для того, чтобы все оставили его в покое и тишине. Только не Виктория. Единственным, что помогает ему не свихнуться, оказалось внимание, которое он начал получать от Вик. Не то чтобы раньше такого не было, но теперь ему начало казаться, что её в его жизни стало ещё больше. Её всегда было много, как и Итана, и Дамиано, что логично, ведь они — группа, они давно знакомы и проводят вместе так много времени. Но с тех пор, как они поговорили в самолёте, Томас чувствует, будто всё это внимание персонально для него. Только для него одного. И, с одной стороны, как же это приятно, а с другой он задаётся вопросом: зачем? Радуясь её, определённо, особому к нему отношению, Томас одновременно задумывается о Дамиано. Было ли между ними что-то большее? За что тогда извинялся Дамиано, задыхаясь от рыданий? Он чувствовал вину перед всеми ними, и это наверняка было связано с Вик, так резко, хоть и не намного, но всё же сменившей своё отношение к Томасу. Она никогда не была тем человеком, чьи эмоции приходилось бы считывать, но после всех изменений между ними именно этим Томас и готов начать заниматься. Вик ведёт себя странно. Часто берёт его за руку, обнимает, гладит по голове. Она делала всё это и раньше, но он не может не замечать её взгляды на себе, и всё это вместе заставляет Томаса судорожно выдыхать и жаться. Она смотрит на него как никто не смотрел; задумчиво улыбается, сужая глаза, то ухмыляется, то почти рассматривает из-под опущенных ресниц. Кажется, будто взгляд направлен в никуда, но Томас буквально осязает его. И в какой-то момент пугается. Он боится. Но боится не Вик, а самого себя, когда понимает, что ему это нравится. Ему нравится её особое отношение, которое не получает тот же Дамиано, что вызывает в нём злорадство. Его пугает собственная радость от этого, и его пугает то, как отзывается тело; как его мелко потряхивает, и сводит живот от каждого прикосновения. Вик измывается над ним, подходя ближе, но не подпуская к себе, и Томаса это сводит с ума. В какой-то момент он почти спрашивает, что всё это значит, когда Виктория прямо во время их короткого отвлечённого диалога ни о чём тянет руки к его лицу и оглаживает небритые щёки. Наклоняется ближе, даже слишком близко, так, что смущает его, так, что вызывает дикое желание сократить сущие миллиметры между их лицами и поцеловать. Томас вовремя ловит себя на мысли, что почти сделал это, и шорохается, вжимая голову в плечи. Он видит — Вик это заметила, она всё поняла, но предпочитает молчать. Может, не хочет создавать между ними неловкость, может, не хочет его смущать, но Томас понимает, что она наслаждается его замешательством. Она снисходительно лукаво улыбается. Ей это нравится. Ей нравится его недоумение. А ему в этот момент ещё больше нравится она. Они выступают в полуфинале и получают такое колоссальное количество поддержки в интернете, что Томас находится будто между сном и реальностью. Во всё происходящее трудно поверить, и это открывает второе дыхание. Они великолепны. В этих красных кожаных костюмах. С этими блестящими, бликующими на камерах металлическими заклёпками. На каблуках. Подведённые черным глаза и взъерошенные волосы. Томас в восторге. Они шикарны. Она шикарна. Томас смотрит на наслаждающуюся собой в моменте Вик. Видеть её с гитарой в руках иногда даже привычнее, чем без, но почему-то в конкретных обстоятельствах она кажется чем-то новым. Томас впервые улавливает каждую деталь, каждую чёрточку в образе: от сжимающих гриф пальцев с чёрным лаком на ногтях до очертаний силуэта фигуры в свете софитов, от острых каблуков, отбивающих ритм, до каждой прядки волос, развевающихся от резких движений головы. Это очень красиво, думает он. Прекрасно, удивительно, волшебно. Великолепно до такой степени, что Томас теряется, когда понимает, что отмечает то же и в Дамиано, и в Итане. Они кажутся одним целым все вместе на сцене в Роттердаме, хоть и выполняют разные функции. Томас будто видит со стороны и самого себя, и впервые его это устраивает. Он впервые нравится самому себе, и он доволен собой. Кто бы знал, насколько это удивительное ощущение. Он чувствует себя уверенно. Уверенно настолько, что делает кое-что необдуманное. Томас, помытый и наконец-то выспавшийся, сидит в своём номере на следующий день после полуфинала, телефон разрывается от ежесекундных уведомлений о сообщениях, подписках и упоминаниях в социальных сетях. За те несколько недель без полноценного отдыха он успел соскучиться по этому чувству, когда тело полностью расслаблено, но полно сил, и голова не разрывается от боли, перед глазами ничего не плывёт, а мозг отдохнувший и готов нормально обрабатывать информацию. Томас раньше не ценил это состояние, но, пройдя такой неприятный этап, готов молиться на каждую секунду сна и клясться, что никогда больше не будет задерживаться перед сном допоздна. Вик заваливается в комнату совершенно бесцеремонно. Открывает дверь чуть ли не с ноги, с разбегу запрыгивает на кровать, кидает в Томаса пакетик с чипсами и расплывается по только заправленном у одеялу. — Я довольна, — говорит она. Томас вскидывает брови: — Чем? — Нами, — она переворачивается на бок лицом к Томасу и подпирает щёку ладонью. Очень милый жест, который делает её будто младше, возвращая к временам их знакомства. — Нашей работой. Мы молодцы. Томас кивает. Он тоже так думает. Они определённо молодцы. Вик хлопает ладонью по одеялу рядом с собой, приглашая Томаса прилечь рядом, и он после секундной заминки поддаётся. Ведь нет ничего страшного в том, чтобы просто полежать вместе? Жест даже не интимный, они лежали так миллионы раз, но то чувство личного характера происходящего между ними не отпускает Томаса. Вик смотрит на него и тепло улыбается. Яркое майское солнце мягко освещает комнату из-за штор и касается её золотых волос и сморщенного носа. Так она кажется совсем юной, и Томас чувствует себя ребёнком. Сколько им тогда было? Двенадцать? Тринадцать? Они знакомы уже давно, и с самого начала между ними была особая связь, не такая, как с Дамиано и Итаном. Он точно знает это. Руки касаются чужие пальцы, Томас вздрагивает от неожиданности, но тут же расслабляется, когда видит взгляд Вик, направленный на него. В её полузакрытых глазах такая удовлетворённость, она выглядит расслабленной и довольной, но взгляд острый и прожигает насквозь. Пальцы переплетаются, от них исходят волны жара вверх по руке и дальше по плечу и груди. Томас сам не замечает, как двигается ближе. Насколько плохая идея поцеловать её сейчас? Он не успевает оценить все риски, когда тело само контролирует ситуацию. Губы почти соприкасаются с теми, что напротив, но в этот момент на них ложится ладонь, перекрывая доступ и дальнейшие действия. Сердце пропускает удар. Блять. Он всё испортил. — Томас, — абсолютно непонятная интонация, капелька строгости, но без тени осуждения или разочарования. — Чёрт! Прости, прости, Вик, Господи, я... Он паникует, и это видно невооружённым глазом. Начинает тараторить, подскакивает на кровати и одним прыжком оказывается сидящим у подголовника. — Томас. — Блять, Вик, не говори ничего, забудь, просто забудь, пожалуйста. — Томас! Он одёргивает себя, когда она повышает голос. Собственное имя так отчётливо отдаётся в голове, но кажется чужим. Сейчас ему не хочется быть Томасом, сейчас ему так стыдно, что хочется оказаться другим человеком где-нибудь подальше отсюда. Всё-таки это было ужасной идеей. Поднять глаза кажется непосильной задачей, но он собирает в волю в кулак и делает это. За те несколько секунд, что он вжимался в подголовник, Вик и сама успела сесть. Томас поднял глаза, но найти в себе сил заглянуть в глаза напротив так и не смог. — Томас, — на щёку ложится тёплая ладонь, и в голосе её такая успокаивающая нежность, будто она говорит с ребёнком. Это почти оскорбительно. Томас — не ребёнок, он взрослый, ошибившийся и провинившийся, и он уж точно не заслуживает ни её доброго тона, ни мягких прикосновений. — Слишком рано. Рано. Что? Что рано? Хочется спросить, что она имеет в виду, но язык не поворачивается. — После финала, когда мы победим, ты сможешь сделать, что угодно, хорошо? Я обещаю тебе. Посмотри мне в глаза. Как бы тяжело не было, Томас никогда не сможет ей отказать. Он поднимает взгляд и еле сдерживает слёзы. Не понятно, ничего не понятно, что она говорит, что делает, зачем это всё, почему она играет с ним, Томас в ужасе, но подчиняется, смотрит глаза в глаза, поджимает губы и кивает. — Подожди немного. Ещё немного. Грандиозный финал долгожданного конкурса гремит по всей Европе, а может и по всему миру. Томас счастлив и озадачен. Но больше, наверно, всё же счастлив. Особенно когда огласили результаты, он плакал от радости и гордости, а Вик обнимала его, крепко прижимая к себе. Они победили. Они. Выиграли. Евровидение. Это словно сон наяву. Что-то нереальное, казавшееся несбыточной мечтой, но некоторым желаниям, видимо, суждено сбываться. Томас где-то в прострации. Все вокруг их поздравляют, пока они идут туда, на сцену, где в руках ведущих блестит манящая награда. Гитара в руке даже не чувствуется, будто приросла, и ноги идут сами. Дамиано кричит что-то со сцены, публика ликует, но Томас оглушён эйфорией от победы, и даже не до конца понимает, когда включается музыка, и им надо выступать в последний раз, но уже в качестве победителей, поэтому Дамиано уходит в полный отрыв, исполняя нецензурную версию их песни, и Томаса отпускает. Тело, двигающееся автоматически, наконец, расслабляется, и мозг начинает осознавать, где он, и что происходит. Адреналин ударяет в кровь, и когда под конец выступления Дамиано, потный, выдохшийся и возбуждённый, абсолютно бесцеремонно целует его, Томаса бьёт по голове воспоминанием. Вик. Вик и её странные слова, которые он не понял и понимать не хотел. Губы Дамиано, горячие и сухие, и его тяжёлое частое дыхание, заставляют ноги подкашиваться, Томас ловит её взгляд, тёмный и тяжёлый, полный совершенно неизвестных ему эмоций. Такой взгляд на её всегда ясном лице и в светлых глазах он не видел ещё никогда. Живот странно скручивает, и от этого по шее и спине пробегают мурашки. В ушах стоит гул, но Томас не обращает на это внимание, его тянут со сцены, обнимают, орут. Он снова приходит в себя уже за кулисами, думая, что его отпустило, но понимает, как ошибся, когда оказывается в коридоре между гримёркой и туалетом. Там, во мраке и приглушённых музыке и криках со стороны зала и зоны для артистов, где уже во всю начинается афтерпати. Наедине с Викторией. Он сам не понимает, что делает, всё происходит на эмоциях, таких сильных, что вот-вот вырвутся из тела. Он толкает её к стене, хватает за голову, задирает подбородок, путаясь пальцами в длинных волосах, и целует. Не глубоко, но слишком резко. Они сталкиваются зубами, и Вик шипит ему в губы. Она низкая, или это он слишком долговязый, но приходится сильно наклониться. Неудобно, очень неудобно, но Томас доволен. Вик отталкивает от себя его голову, тяжело дышит, и он готов поклясться, краснеет. — Подожди, — она удерживает его за плечи, впиваясь пальцами в голую кожу. Это было бы больно, не будь он сейчас в таком состоянии. — Прости, но я не могу, — Томас уже не думает, что говорит, и что делает, мозг кричит, что так нельзя, но тело двигается само, — я должен тебе кое-что сказать... Она хмурится и затыкает его рот рукой, как тогда. — Заткнись. Чёрт, помолчи, просто помолчи. Вик вырывается из его захвата, хватает за руку и тянет в сторону гримёрок. — Нам надо кое-что сделать. — Ты обещала. — Да, я помню, но придётся потерпеть ещё, — её голос звучит глухо и быстро, — пожалуйста, потерпи. Мы должны кое-что доделать. Они заваливаются в гримёрку, где уже добивают бутылку шампанского Итан и Дамиано. Точнее, пьёт в основном Дамиано, а Итан контролирует процесс, следя за зажатой в руках друга наградой, чтобы с ней ничего не случилось. Виктория толкает Томаса на диван рядом с Итаном, ту да же отправляется пьяный Дамиано. — Да отпусти ты уже, — она пытается отобрать у него награду, потому что Дамиано размахивает ей во все стороны, и это выглядит опасно как для трофея, так и для самого парня, но он вцепляется в награду мёртвой хваткой и мотает головой в знак протеста. Вик почти раздражённо отмахивается: — Ладно, хрен с тобой. Она стоит посередине захламлённой гримёрки прямо перед ними, закрывает глаза и трёт их ладонью. Выглядит еле сдерживающей ярость, и Томаса это пугает. Он неправильно её понял и разозлил своими поспешными действиями? — Вик... — начинает Итан, оглядывая их всех усталым взглядом. — Помолчите, вы все, — она тяжело вздыхает, — нам надо поговорить. Тут приходит в себя Дамиано, ставит награду на пол у своих ног и звучит абсолютно серьёзно. — Ты права. Надо. Видно, что эти слова даются ему с большим трудом, будто он на самом деле не хочет этого разговора, но понимает, как это важно и необходимо. Полностью разделяя его чувства, Томас соглашается. Им и правда надо выяснить всё, никаких недоговорок, не после всего того, что они сделали, и через что прошли. — Да, давайте, — он совершенно бездумно, решительно, на одних эмоциях начинает, будь, что будет, пусть они все знают: — я не могу так больше. Мне надо всё вам рассказать. — И мне, — нестройным хором пьяного и изнурённого голосов добавляют Дамиано с Итаном и быстро переглядываются. Виктория молчит наверно около минуты, но ощущается это невозможно долго. В конце концов, она расслабляется. — Я знаю, — она скрещивает руки на груди и заглядывает в глаза каждому, — я всё знаю, я же не слепая, и не дурочка, кто бы что не думал. Но вам нет нужды говорить что-либо, объясняться и уж тем более извиняться. Томас думает, что вот-вот свихнётся, и видит, что тоже чувство одолевает и парней, сидящих рядом. О чём она говорит, и что имеет в виду? Он давно перестал понимать её. Ему становится страшно. — Потому что извиняться должна я.