gotta leave before you love me

Тэхёну больше не нравится своя квартира. Ему здесь всё противно. Всё раздражает, а в голове картинка всплывает избушки старой, куда всё нутро рвётся. Но он здесь, снова и снова возвращаясь к воспоминаниям, которые кажутся сном. Ему трудно спать ночами, потому что просыпается часто, без возможности вновь уснуть, а убежать от мыслей по другому не выходит. Поэтому он теперь пьёт снотворные. Тэхён плохо ест. От чего щеки стали впалыми, а под глазами красуются тёмные круги, говорящие о его нездоровом состоянии. За короткое время он создал для себя прекрасные воспоминания, но от этого лишь больше страдает. Забыть это чувство не может, когда сердце из груди вон рвётся от чужого прикосновения. Когда его дыхание жаром по щеке проходит, что по спине дрожь пробегает. Когда, смотря на то, как во сне подрагивают чужие ресницы, по телу тягуче теплота расплывается. Жить хочется. Хотелось жить. Но не теперь. Потому что сейчас он будто бы в плохом сне, в ожидании, когда это уже закончится. Как глупо, оказывается. Глупо надеяться, что он проснётся, ведь в реальности он вовсе не спит. А жаль. Ведь чувство вины его изнутри живьём съедает, когда во сне он бы просто ощущал некую отрешённость и никакого другого давления. Думал ли он о том, чтобы вернуться? Тысячи раз. Он уже давно картинку нарисовал в голове, как на коленях просит прощения за свою трусость. В чём трусость? Тэхён сбежал, испугавшись того, настолько глубоко он погряз в Чонгуке, ведь никогда ранее так не зависел от другого человека. Ему показалось, что вернувшись домой, его жизнь продолжит плыть по течению, как и ранее, но он просчитался. Где-то его идеально сложившаяся система дала сбой. Он не подумал о том, что Чонгук теперь стал его течением, без которого он, Тэхён, потихоньку начал превращаться в застоявшееся болото. Ничего не хочется. Только от мыслей спрятаться, укутаться в кокон какой-нибудь, чтобы приглушить шум в голове. Поэтому Тэхён уши ладонями закрывает, волосы сминая. Он жмурится и челюсти сводит сильно. Сидит так некоторое время, а затем глаза медленно раскрывает, пустым взглядом пол буравя. Вздыхает тяжело, пересиливает себя и встает. В квартире полный хаос: разбросанные по всему полу листы бумаги, кисти и краски, на маленьком столике чашка грязная из-под кофе. В комнате тускло, как у него внутри сейчас, и шторы вовсе открывать не хочется. Тэхён облизывает пересохшие губы и рукой по лицу проводит, стараясь мнимую грязь с лица убрать — всё таким неприятным и вязким кажется, что он не знает куда себя деть. Подходит медленно к табуретке, на которой блокнот потрёпанный уже лежит, в котором бережно хранит нарисованные на бумаге черты человека дорогого. Он будто бы по старой ране вновь ножом проходится, когда просматривает скетчи свои, и губу больно закусывает. Всё же, глупое существо, человек. Сотворив необдуманный поступок, винит себя в своём же выборе. Потому что все мы, по сути, подчиняемся мимолётным решениям, которые в итоге, проходя через весы справедливости, оказываются слишком лёгкими по сравнению с чувством совести. Тэхён нехотя одевается, накидывая своё пальто и кепку пятиклинку любимую, обувает туфли и выходит на улицу. Наверное впервые за неделю он вышел на свежий воздух. На улице пасмурно, и не потому что тучи заволокли небо серым покрывалом, а потому что уже вечер. Свежий воздух на мгновение ударяет в лицо, мысли все выветривая из головы, но лишь на мгновение. А потом, опустив голову в пол, парень идёт в уже знакомый бар, что через два квартала находится. Проходит внутрь и к знакомой барной стойке направляется, где просит чего-нибудь покрепче. Его здесь в округе многие знают. Пусть он неизвестный художник, но его любят за открытость и за то, что через свои картины умеет передать живые эмоции, которые сам испытал. Некоторые из его знакомых ждали его горных пейзажей, но он их отказался продавать, а затем и вовсе пропал на пару недель, безвылазно дома пропадая. Лишь изредка в бар приходил. Напивался в стельку, бубня что-то о том, что он последняя скотина и о каком-то Чонгуке, которого он в горах оставил. Резким движением он стакан осушает, ощущая, как жидкость горячей лавой по стенках желудка спускается, и ждёт что вот-вот долгожданная отрешённость наступит и заглушить этот гул в голове. Кубики льда негромко звенят, ударяясь о стекло, когда он ставит стакан на столешницу с просьбой повторить. А когда фужер наполнятся, вновь осушает его. Ещё раз, и ещё. Он готов повторять это, пока не отключится совсем, потому что сейчас у него лишь взгляд мутнеет слегка, а шум в голове вроде чуть тише становится. Вновь фужер в руку берёт, когда его запястье внезапно чужая рука накрывает, не давая желанный напиток к устам поднести. — Уже достаточно, — мягко звучит знакомый голос, но Тэхёну наверное уже просто кажется. Он взгляд отсутствующий переводит на собеседника, стараясь картинку сфокусировать: хмурится и моргает часто. А когда сквозь дымку размытости видит черты знакомые, то вздрагивает и на миг будто бы в сознание приходит. Ну не может такого быть, чтобы он здесь оказался. — У меня уже галлюцинации начались, — за голову хватаясь, про себя бубнит и встать старается, — пора завязывать. Только ровно на ногах устоять не получается, а потому, теряя равновесие, уже готов с землей соприкоснуться, и лишь руки чужие, ухватившие за талию крепко, не дают упасть. — Пойдём домой? Он улыбается мягко, когда Тэхён взгляд пьяный бросает, и закинув его руку себе через плечо, к выходу ведёт. — Ты же не знаешь, — говорит медленно и запинаясь, — где я живу. Куда ты меня ведёшь? Но он не отвечает. Держит только крепко, чтобы Тэхён ноги переставлять мог. — Такая ты галлюцинация реалистичная, — усмехается по пьяни и глаза щурит. — Зачем же ты пришёл меня спасать, — выдыхает вдруг горестно как-то, — я же тебя оставил… — Скажи лучше куда идти? — ему вопрос задают, игнорируя его собственный. И Тэхён послушно пальцем указывает в направлении своего дома. Завалившись в квартиру, пройдясь по всему хламу, что по полу разбросан, Тэхён на кровать валится, и чужую фигуру, что стоит над ним, старается разглядеть. Выходит, откровенно говоря, очень плохо: шторы задёрнуты, что ночной свет лишь тонкой полосой света на пол падает, и в глазах всё плывёт. Кровать вдруг прогибается под грузом чужого тела, что рядом ложится, и Тэхён голову неторопливо поворачивает. Рядом взгляд знакомый оказывается. Глаза карие, в которых он утопает вдруг. А сердце больно удар пропускает. — Ты знал, что ты красивый? — Тэхён, — улыбается мягко, рукой по щеке проводя, — ты такой идиот. А затем он чувствует чужое дыхание близко-близко, что сердце замирает вдруг. — Почему ты появился? — шепчет в чужие уста, что в паре сантиметров от него замерли. — Тебя искал. Ты ведь пропал. Он целует мягко и так нежно, словно бы его и правда здесь нет, будто бы воздуха прикосновение, а у Тэхёна сердце вновь биться начинает, из груди выскакивая, и весь ритм напрочь сбивается. Ким руку в чужие волосы запускает, прикрывая глаза, наслаждаясь мгновением, что кажется и вовсе ему снится. Он знает, что проснувшись завтра будет снова сам в холодном одиночестве, поэтому позволяет себе расслабиться. Позволяет блаженствовать, вновь ощущая желание жить. И отпускает чувство вины, позволяя отрешённости собой овладеть, потому что знает — его воображение ни за что не будет его винить. Пусть это сон, но какой же славный. Ему давно не снился Чонгук. А затем отключается, отпуская сознание в приятную пустоту, погружаясь в покой. Просыпается он от звона посуды на кухне. Привстаёт, жмурясь от головной боли, что будто бы молотком по вискам ударяет, вызывая головокружение. Через окно в комнату ярко светит солнце: кто-то шторы открыл, чтобы свет впустить в эту темень застоявшуюся. На полу тоже убрано, никакого хлама больше нет, всё стоит аккуратно на своих местах, и Тэхён недоумённо на всё это смотрит, пытаясь понять, что происходит. На кухню медленно идёт, а внутри с каждым шагом сердце бешено ударяет в грудь, что он пульс в висках ощущает. Тэхён не помнит, как вчера дома оказался, не помнит как уснул — только образ Чонгука во сне ясно запомнил. А потому надеется, что от алкоголя у него ещё крыша не поехала. Около раковины видит чужую широкую спину, а до этого бушующее сердце, в пятки падает. — Ты что здесь делаешь? — почти шепчет парень, когда Чонгук к нему вдруг оборачивается, улыбаясь мягко. — Есть готовлю. Тэхёна на улыбку пробивает. Ему вовсе не смешно, ситуация до жути каверзной кажется. Наверное, алкоголь всё ещё в его крови по венах ходит, раз галлюцинация до сих пор такой реалистичной кажется. — Я ещё сплю, да? — усмехается от осознания происходящего. Машет головой, отрицает. Чонгук выдыхает гулко и подходит ближе, чужую руку в свою берёт, якобы тепло даёт ощутить, а по глазам Тэхён читает: «это я, поверь мне». И он ощущает, как подходит к горлу ком, а руки дрожью пронимает. Обхватывает внезапно чужую талию, утыкаясь носом в предплечье и тяжело дыша. — Прости меня, Чонгук… Прости… Я такой трус. Такой идиот. Чонгук руку в чужие кудри запускает, гладит, успокаивает. — Я тоже, Тэхён. Я тоже. Потом за плечи берёт и от себя легонько отстраняет, чтобы в глаза заглянуть. Он давно всё понял — они оба испугались того, что испытали. Чонгук ещё в то самое утро мог побежать и догнать Тэхёна, ведь в окне рано видел силуэт отдаляющийся, попросить остаться или с ним уехать. Его там ничего не держало, кроме поселившегося сомнения, что он не нужен больше. Но чем больше наедине находился, тем сильнее ощущал разрастающуюся пустоту внутри. И плевать стало на сомнения, на всё на свете — он Тэхёна пойдёт искать, лишь бы не оставаться самому. В глаза посмотрит, чтобы убедиться или опровергнуть то, что в голове поселилось. И нашёл ведь. Вот он, перед ним стоит. И куда более разбит чем он, Чонгук. Исхудал весь, увял и почти потерял рассудок. — Знаешь, а я ведь так и не смог подобрать слов, чтобы выразить всю радость до того, как тишина стала невыносимой. Тэхён, я не осуждаю тебя за твой выбор и не хочу заставлять тебя говорить мне, что тобой двигало. Я лишь хочу попросить тебя не оставлять меня больше. Я понял, что не могу больше находиться в одиночестве. Тэхён гулко сглатывает, видя как глаза напротив прежний блеск обретают, а он сам будто бы их отражением становится, желание жить отражая. Он аккуратно касается лица Чонгука ладонями и лбом к чужому прижимается. И шепотом, так тихо, будто бы его могут стены услышать выдыхает: — И я.