Мишка Одинцов застрелился

Наши пушки be like: Ра та та да та Та да та та ©Mujuice, Zodiac *** Разбитная и веселая Ирка понравилась ему сразу - томную красавицу из себя не изображала, героических историй не просила, водку пила наравне и хохотала над его шутками в нужных местах. И когда после целого дня безудержного загула они выстроили девок в коридоре, как на "взлëтке", Витя ткнул Алика в бок и кивнул из всех на неё: - Командир, давай эту возьмём. Смотри, какая, а? План был такой, чтобы вытащить Алика из чана дерьма, в который тот ухнул по возвращении - хорошенько нажраться и победокурить. Утром Витя растолкал его на топчане в сенях, окунул мордой в снег у калитки и потащил на электричку. Он думал пошляться в городе, взять ящик водки с мандаринами и пить дальше. Но чур по-другому: пили-то со вчера, но то за пацанов, кто не вернулся - зло и горько. А надо было и за Новый год, и за дембель. Требовалась смена декораций. Стояло первое января. Во всем дачном посёлке кроме них никого, кажется, не было. Всё бело, тихо, ни тебе дымочка над трубой. И снег чистить было некому, так что шли по своим же вчерашним следам - в сугробах по пояс. Вымокли, как собаки, но хоть проветрились. На станции Алик раздуплился. Попрыгал на перроне, как перед боксерским матчем, встряхивая руки и мотая башкой. Даже опрокинул Витьку в сугроб подлым проходом в ноги - Витька ещё подумал: ну, чë, живём. В городе на вокзале бахнули кофе с лотка, булки какие-то взяли, потом на рынок и сразу в бордель. Девчонки сначала уперлись - праздник, мол, выходной, но Витька добазарился. А там пошли вчерашние салатики, шампанское, водочка, песни и пляски - промаялись весело черт-те чем целый день. А теперь вот: Алик раздухарился и гаркнул своё сержантское "ррррота стррройсь", девки, хихикая, вытянулись вдоль стены в блядских позах, и только одна стояла солдатиком - боевой воробушек, даром что титьки наружу. Витя чуть ревниво подметил, как Алик смерил её долгим взглядом, и подумал: сейчас разложат её на двоих. От предвкушения в паху приятно потянуло. - Вдвоём, а? - тихо сказал он, подтягивая Алика за локоть, чтоб тот к нему нагнулся. - Как Нинку тогда, после больнички? У Алика потемнели глаза. Витя знал этот взгляд и знал, что тот сейчас вспоминает: ночь, скрипучие панцирные койки в общаге, крутобедрая официантка из госпитальной столовки - вот на её бедре Витькина рука, а вот Аликова. Хорошо было. Чего Витя не ожидал, так это что Алик от него отшатнется и посмотрит, как на прокаженного. Чë такого сказал-то?.. Но спустя миг морок рассеялся и Алик только криво усмехнулся, хлопнув Витю по плечу: - Не, боец, давай сам. А то скоро без командира и жопу подтереть не сможешь. Витя неуверенно ухмыльнулся в ответ: - Ну смотри, мне же больше достанется. Девки захохотали, стали наперебой тянуть к нему руки. Ирка кокетливо откинула с глаз пергидрольную челку и взяла его под локоть. Толкнула дверь в свою комнату. Витька смотрел уже только на неё и не видел, как Алик снимает с другой девчонки свой бушлат, сует в карман недопитую бутылку и выходит из борделя вон. *** - Ну и куда ты попëрся, еблан? - три часа спустя Витя с чугунной башкой возился у плиты, чтобы полотенцем подхватить закипевший чайник. - Ночь, дубак. Электрички не ходят. Деньги оставил. И ключи от дачи у меня. Не к своим же, а? Кипяток предназначался Алику, который сидел в одних трусах на табуретке и мужественно терпел, как отходят в дымящемся тазу замерзшие ноги. Витя подлил ещё. - Дай угадаю: к той кассирше с вокзала, с которой утром зацепился? И как, дошёл? Отошел к окну, сплюнул в банку с окурками. Подумал, выудил сигарету из-за уха и закурил. С окна была видна лавка под подъездом, где Алик сдуру завалился спать. Вмятина, вон, на снегу осталась. Хорошо, Вите не спалось. Иришка была жаркая, ненасытная, после неё в нём разошлось злое адреналиновое похмелье, как после боевого выхода. Вот и пошёл слоняться, дожевывая последние мандарины. И увидел. А так - девчонки все по комнатам разбрелись, окна у большинства на другую сторону выходят. Сказали бы про него потом: Афган прошёл, а дома замёрз пьяным на скамейке. Веселенькая бы вышла шутка. Витя обернулся на Алика. Тот без выражения смотрел исподлобья, на плечах шалашом стояло ватное одеяло. Витя спохватился и сунул ему в руки горячий чай. Почему Витя подумал про кассиршу, и сам не знал. Справедливости ради, она была хороша. Молоденькая, звонкая. Волосы в модной химзавивке, хвост набок. Такой бы не в вокзальном окошке чалиться, а по подиуму ходить. А у Алика всегда была губа не дура. - Тебе здесь, что ли, девок мало, Ромео? - спросил Витя, чтобы что-то спросить. Нет, понятно, что вокзальной местные девушки не чета. Но это все не о том. Вздохнул, усаживаясь за стол напротив: - Пей давай. Командир. Алик перевёл на него взгляд, как стрелки часов, и показал зубы: - Шел бы ты нахуй, Витя, - но глотнул. Потом всё-таки оттаял, улыбнулся краем рта: - Квохчешь, как сеструха моя. Забота была у них за правило. Там, в горах, у всех все было общее: котелок, ложки, чеки. Жизнь, смерть. Разве что жопа у каждого своя, да патроны на счёт, но между выходами об этом как-то не думалось. Чтоб на выходе не сдохнуть сразу всем, нужно было существовать как единый механизм. Не давать шестеренкам разболтаться. Так что Витя хорошо помнил, как Алик его выручал, не раз и не два. Как-то Витя словил "шубняк" от особенно злой афганки, раздобытой днём в оставленном кишлаке, и боялся идти в казарму - шугался ночью по облезлым кустам по всей заставе, едва не попался часовому-автоматчику. Алик подкараулил его, как дикое животное: вдруг выскочил из темноты, скрутил, затолкал в рот горсть дефицитных леденцов, чтоб не орал и пообломался. В чувство привёл. Другой раз было - ждали караван, трое суток на пятидесятиградусной жаре, кругом пыль, ни тенечка. Витя поплыл до галюнов, видеть стал всякое - так Алик где-то раздобыл воды, хотя во флягах у всех давно пересохло. Напоил: вкусная вода была, без вечного привкуса обеззараживающих таблеток. Витька потом даже не продристался. Или ещё: как-то шли через ледник, высота такая, что воздуха не хватает. Замерзли, как суки, на привале грелись - руки под бушлат, под мышки друг другу - так теплее. Часа три так ждали вертушку: сидишь-сидишь, а потом слышишь, как она где-то под ногами у тебя стрекочет. Выше ей никак, то ли узко слишком, что между скал не протиснуться, то ли воздух разреженный не держит. Спускались потом чуть не столько же - их двое, лейтенант, мальчишка-связист из новеньких и три двухсотых - всех на себе, окоченевших уже, и броники их, и выкладку… Витя вскочил, замаячил по кухоньке. Слышал и не слышал, как Алик, трезвея, ложкой в стакане размешивает рафинад. Он тоже платил, чем мог. Нельзя сказать - только Алик. А когда чеки ему подгонял? А водки организовал из отпуска в передачу? И в тот раз, самый крайний - Алик растяжку зацепил, сержант, блять, без страха и упрека, и стоять остался, а надо падать! Падать! Витя чудом тогда успел. Лопатки зазудели, как будто опять только посекло. Или швы только наложили. Витя помнил, что их нельзя ковырять, загноятся, потом тебе вообще всю спину перекромсают. Видали… Руки занять чем-то надо, переключиться. Надо ему колбасы нарезать, долбоебу, вот что. Где тут у девчонок ножи… - Выдыхай, - запястье перехватила твёрдая ладонь. Алик как-то оказался рядом, а Витя все просмотрел. - Эй. Свиридов. Отставить. И мягче: - Не суетись. Алик встал рядом в своём долбанном одеяле, перехватил у Витьки нож и настругал ломтями хлеб и колбасу. Потом налил чай в чью-то эмалированную кружку со сколотым краем, от неё ещё пахло шампанским, которое девки днём пили, но так было даже лучше. Двинул Витьке. Молча подняли, переглянулись, бахнули с локтя - обжигаясь чаем, как авиационным спиртом. Витя, успокаиваясь, на автомате занюхал бутербродом и подумал: может, рано взялся командира вытаскивать. Слишком мало прошло с Афгана для них для всех. *** Витька вернулся раньше - комиссовали по ранению. На самом деле все у него зажило, он так врачихе и сказал: живой, целый, верните назад, к ребятам. До дембеля оставалось перестоять осень и еще чуть-чуть. Вместо этого из Ташкента поехал домой. Приехал - а дома нет нихера. Девчонка не дождалась. Мать то ли спилась и тихо померла, то ли куда пропала. Ему не сказали - сказать-то было некому, мужики её не в счёт, тем более, что пропали вместе с ней. Их комнату в общаге отдали черт знает кому за выбытием жильцов, все вещи растащили. Витя подумал: пиздец. А кругом все шло своим чередом. Девки носили цветастые платья, ещё короче, чем он помнил. Ходили по дискотекам. Стало больше водки и пьяных во дворах. Только очереди за синими курами остались все те же. Он попробовал перекантоваться у старых дворовых товарищей, но не срослось. Кто съехал, кто сел. Нашелся только Костя Горбов,и даже вроде согласился - уже и пришли к нему, и сели, Костя показал, куда вещи кинуть и можно будет расстелиться на ночь. Но вот… Выпили пару. Видно было, что у Костика зудит, но вопросов он не задавал и вместо этого трындел, не затыкаясь, что женился, что летом в Ялту, что на работе в цеху сплошь пидарасы, что-то еще про каких-то незнакомых Вите людей из прошлой жизни. Витя слушал вполуха и не мог понять, как все это его касается - как дошло до такого, что со старым другом они теперь как на разных языках? Это так теперь надо жить - втëсываться, вписываться? Потом с работы пришла Костина жена. Она у него была высокая, тощая, как язвенница, и с надменным выражением на лице. Только вошла - вынула у Кости из рук сигарету, стоптала в пепельнице, демонстративно распахнула окно и стала молча стругать салат, так яростно, как будто хотела порубить разделочную доску в щепки. Костя стух на половине угрюмой байки про свои заводские будни, посмотрел на Витьку как бы извиняясь и жалобно протянул: - Катюшка со смены, наверно, устала? Витька все понял, приглашений ему не требовалось. Фыркнул, встал из-за стола, прихватив оттуда недопитое, шагнул к двери. Могло ещё все закончиться миром, если бы желчная Катюшка не плюнула ему вслед: - Мало там нищий народ обирали, теперь своих начали. Фашисты. И все, перед глазами встала пелена. Он помнил, что оказался как-то позади неё и схватил за волосы, оттянул назад, так что затылком она почти лежала у него на плече, и рычал в ухо: - А еще женщин и детей убивали, слыхала? Показать тебе, как? Она, кажется, что-то верещала. Костя подскочил, бестолково топтался рядом, приговаривал "пусти", но так ничего и не сделал. Витька двинул ему все равно. Только отплевываясь от крови из разбитого носа, Костя пришёл в себя - стал на секунду тем резким пацаном из детства, который вместе с Витькой гонял весь двор. Оттеснил плечом жену, закрывая собой, пихнул Витьку в грудь, раз, еще - до коридора, швырнул ему бушлат и рюкзак и выставил за дверь: - Катись, собака бешеная. С ума в своём Афгане посходили… В общем, не срослось. Оставалась только старая дедовская дача. Это была гнилая халупа на задворках садового товарищества в сорока минутах от города на электричке. Там не было света и тепла, кроме печки-буржуйки, вода - из колонки, сортир - на улице. Жить можно. Осень намокла, и через пару недель, как Витек переехал, в дачном посёлке никого не осталось. Сначала он катался в город: встать на учёт, подать на пенсию, искать работу. Думал получить квартиру по ветеранской льготе, но выяснилось, что квартиры вроде как полагались только мертвым. Пару раз пристроился на разгрузку товарняков на вокзал, но скоро погнали и оттуда. Дело в том, что смены были ночью. А это с некоторых пор было совсем не Витькино время. В темноте к нему подкрадывался Афган, хватал за горло и душил, как душман из засады. Витя видел искореженные трупы и слышал запах гари. Навстречу выплывали белые лица со стеклянными глазами. А на вокзале лязгало железом, грохотали контейнеры, щебенка осыпалась с путей и отлетала из-под ног, стрекоча пулеметными очередями по жестяным бокам вагонов. И Витя проваливался. Кончилось тем, что рухнул ничком под откос от гула приближающегося тепловоза - выпустил из рук туго набитый картонный короб (выгружали почтовый вагон), он лопнул и белые конверты разлетелись по масляным лужам. Тогда его сняли со смены и больше не звали. Где-то тут ему пришло письмо. "Привет, дрочила, - весело писал ему Алик. - Слыхал, ты свинтил поглубже в Союз, подальше от здешних курортов. Молодец. Делать тут по-прежнему нечего. Кормят бромом, поят хлоркой. И если ты думал, что в прошлом году тут было жарко, то спешу тебя разочаровать. Пока ты там мокнешь и сопливишь, тут вроде как наше бабье лето, только сущий пиздец. Словом, цветет и пахнет дружественная держава...". Витя читал и против воли расплылся в улыбке. У него самого еще не слез с плеч афганский искрасна-черный загар. Он ясно представлял себе, как в казарме пацаны завесили окна мокрыми простынями и улеглись, пытаясь урвать две минуты прохлады, пока влага, испаряясь, не превратит комнату в баню. Как Алик пишет, полусидя на койке и устроив под затылком скатку из куртки и панамы, кусает карандаш и расчесывает сгоревший под солнцем, уже шелушащийся нос. Ему стало щекотно внутри, как бывает от распирающего смеха, или когда в первый раз лезешь в вертушку и видишь из проема двери проплывающие внизу сморщенные горные хребтины. От одной мысли захватывало дух - Алик скучает. А то строил из себя консервную банку: когда не на боевых, то вокруг всё ему смехуëчки, он один неприступный Рембо. Сержант Волков даже домой не писал без надобности. А ему - пишет! Сукин же сын. Это было первое настоящее, что Витя почувствовал с самого возвращения. Над письмом он просидел заполночь, паля почем зря керосинку и прикуривая сигареты одну от одной, темнота с призраками обступала кухоньку на мягких лапах, но не могла его достать. Как иронично, подумал Витя: на войне было столько смерти, и там была без остатка вся его жизнь. *** Витя никогда бы в этом не признался, но где-то в глубине души ему нравилось, что Алику требовалась нянька. Ночью его пришлось караулить - во сне он начинал скрежетать зубами и дергаться, раскроил руку об угол стола и побил чашки. Спали там же, на коммунальной кухне. Витя нес вахту, сосредоточившись на том, чтобы уложить его на трёх табуретках и удержать, когда начинал метаться, и это его почему-то начисто успокоило. Утром Алик продрал глаза кое-как, морщась от головной боли и разминая забитые после неудобного спанья мышцы, и Витя налил ему кофе. Сам он чувствовал себя на удивление бодро. Не обнаружив Витьку в кровати, Иришка надулась. Сначала вышла из комнаты потерянная, но как увидела, как он по-хозяйски собирает завтрак - шарит по ящикам за тарелками и лезет на полкорпуса в старенькую "Бирюсу" за яйцами и молоком - вспыхнула, развернулась на пятках и хлопнула дверью. Вите польстило: он подумал, что так же могла бы обижаться его жена, если бы он вместо ночевки дома засиделся с мужиками в гараже. Стоило и ей отнести чашечку в постель, но это подождёт: сперва Вите хотелось пожрать, накормить Алика и придумать, куда двигать дальше. Программу коллективной реабилитации сворачивать было рано. - Слышь, Свиридов, - хрипло позвал Алик из-за спины. Витя непроизвольно вздрогнул, как будто его застали на горячем. Но Алик ведь не мог слышать его мысли. Тон у Алика был деловой. - А что это за туристы вчера на рынке терлись? Во всем ряду ни одной бабы Нюры - сплошные Мимино. Давно тут так? - А что тебе не нравится? - не понял Витя. - Красота, жрачки завыбирайся. Новый год! Не все же яблоки гнилые доедать. Он немного обиделся за мандарины - ну ящик, ёпт, по цене как целая пенсия. Если б не дельце, которое подкинул Вите Шура свердловский (был тут проездом, целая история), не видать бы Алику этого праздника, как своих ушей. Да и собственно к грузинам, вдруг наводнившим Южный рынок, у Вити претензий не было. Раньше, сколько Витя себя помнил, рынок населяли тетки из окрестных деревень, зимой все они предлагали одну и ту же мерзлую картошку, трухлявую капусту и деревянную морковь. Может, свои какие-нибудь закатки. А когда Витя вернулся, вместо них уже были грузины со своим дефицитным изобилием. Ну и черт бы с ним. Алик нехорошо ухмыльнулся над кружкой: - Все нравится, Вить. Давай ещё сходим, - у него была какая-то своя картина, которой Витя в упор не видел. - Заодно спросим, чего у этих молориков стволы под прилавками делают. Чего они так боятся, а? Обычный сельский рынок. Может, им охрана требуется, если так за товар свой неспокойно? Витя понял: Алик не отвоевался, не заглушил ещё привычку видеть опасность повсюду и докапываться, что к чему, чтобы знать, откуда прилетит. Самого его мало интересовали мутки кавказцев на рынке. Слухи он и сам слышал: кроме несчастных мандаринов и хурмы здесь же, в овощных рядах, они толкали кое-что пострашней. Здесь людская фантазия расходилась. Кавказцев боялись и поэтому говорили про всё подряд от наркотиков до торговли детьми. Но Витя знал, что у страха глаза велики, а потому слухи врут. Как знал и то, что в них есть толика правды: у грузин были в городе интересы далеко за пределами рынка и дела у них идут. Но его это не касалось. А что - кругом развал, разруха, каждый вертится как хочет. Главное друг другу не мешать, и тогда никто не останется в накладе. Так ему сказал Шурик, и Витя понял: у него теперь все схвачено, особенно если будет сидеть тихо и не отсвечивать до поры. Он думал со временем посвятить Алика в свое с Шуркой маленькое предприятие, но теперь решил это отложить. Витя видел, что к командиру вернулась злая решимость, приглушенная на два дня попойкой. Глаза упрямо горели, в голове уже трещали шестеренки - Витя почти мог это видеть. В таком состоянии он мог наломать дров, так что этот порыв к бурной деятельности от греха следовало сбить. Праздными развлекухами дела уже не поправить, это ясно. Витя про себя вздохнул и деланно-равнодушно пожал плечами: - Ну, если это приказ, товарищ сержант… - Не дрейфь, товарищ ефрейтор. Считай, идем работу тебе искать, - в тон ему неискренне пошутил Алик. Витя вряд ли бы в этом признался, но его разозлило, что сержант Волков, непритесанный ещё к гражданке, принялся командовать. То есть вел себя так, словно вокруг дети или деревенские дурачки. Вите не нравилось ощущать себя пятилеткой, и то, с какой привычной готовностью отзывалось все его существо на Аликовы распоряжения. Он рассчитывал, что теперь они будут на равных. Омлет подгорел. От некуда себя деть, Витя выбрал вызвериться на Иришку - решила тоже в обиженку играть, как будто он ей кто-то; а он никто, он ей, шалаве, деньги платит - и оставил здоровенную сковороду на столе с запиской: "Прекрасным Ольгам, Татьянам, Аннушкам и Наташкам, - написал, старательно обходя её имя. - С благодарностью за бескорыстную теплоту и гостеприимство". И они ушли.