Мишка Одинцов застрелился

Шура - Серëга Шуринов - был веселый, глухой на одно ухо прапор, с которым Витька познакомился в Ташкенте. Он отлеживался в больничке после того, как его зацепило при очередном отходе с Саланга, и ежедневно ходил скандалить к главврачу. - Тащ полковник! - орал он в приемной, не соразмеряя громкость, так что слышал весь коридор. - Ну имей совесть! Я те баба, что ли - на курорте загорать, когда мои пацаны там гибнут?! У меня орден Красной Звезды! Он был мелкий и жилистый, с первого взгляда - прощелыга, служил вторую сверхсрочку и не собирался домой, хотя было ясно: скоро всё, уже все знали про вывод. Когда Витя оказался в госпитале, он уже был местной знаменитостью: орал, матерился, гонял медсестричек, но при этом был как-то со всеми запросто и на короткой ноге. Магнетически к себе притягивал, этим напомнил Вите сержанта и потому сразу понравился. Умел крутиться: наладил обмен всякой трофейной мелочевкой, которую солдаты умудрялись протащить с собой - арафатки, стрелянные гильзы, очки-хамелеоны, неместные сигареты - на дефицитные в армии блага мирной цивилизации. Всё мог достать. Как-то Витька наблюдал картину: Шурику прямо через забор в госпитальном парке улыбчивый узбечонок передал кружку пива. Запотевшую, холодную кружку с пенной шапкой! Увидев Витьку, Шурик отсалютовал и отправил узбечонка ещё за одной; тогда они засиделись до заката под скрюченной старой акацией, пили, курили и свистели вслед проходящим мимо ограды девушкам: они плыли по улице, как цветные рыбки - уже так близко, а ещё не достать. Это был очень хороший вечер. Уезжали из госпиталя тоже вместе. Серёга был смурной и злой, ему всё хотелось применить куда-то свою нерастраченную лихость, поэтому в поезде они напились, подрались, напугали проводницу, и в Оренбурге их ссадили. Оттуда Вите было ехать на запад, а Шурику - в Свердловск, на восток. На прощанье он сграбастал Витьку за загривок, ткнулся лбом в лоб и сказал: - Ты запомни, малой: свои своих не бросают. Мы с тобой одной крови, - так, будто они с Витькой вместе пробивались из засады, а не давили задами больничные койки. - Найдёмся. И нашлись. Теперь каждые две недели Витя ходил на вокзал, где в почтовом отделении его дожидались Шуриковы посылки "до востребования". В основном там была непримечательная ерунда - теплые носки, книжки, какие-то орехи, но под ними всегда была записка и тугой рулетик купюр. Это были инструкции и благодарность за службу. Почтальонши Витю уже узнавали, но смотрели неодобрительно: наверно, думали, фарцовщик. - Всё шлют вам и шлют, молодой человек. Больше некуда, что ли, - недовольно сказала одна, в очередной раз выставляя перед ним перетянутую скотчем коробку. Витя коробку взял и смерил тётку мрачным взглядом. Что бы она понимала. У него сегодня был плохой день, из тех, когда ночная жуть преследовала и наяву и подстерегала за каждым углом. С самого утра он чувствовал себя вымотанным и больным. А уже близился вечер. В такие дни он заводился с полоборота и мог натворить дел. И Алика рядом не было. Ох, не попасться бы тётке под горячую руку… Но если вдуматься, и правда: пора менять пароли-явки, раз примелькался. Он вышел из комнатушки почты в просторный вокзальный вестибюль, держа посылку под мышкой (походя отметил - на этот раз тяжёлая) и цепко оглядываясь по сторонам. Кто ещё его тут запомнил? На входе дежурный милиционер. Толпа народу с тележками, баулами, чемоданами. Одни и те же бабки, вечно спешащие на электрички по своим деревням. И не лень им без конца мотаться… Окошки касс. Витя зацепился за них взглядом и на автомате втянул голову в плечи. - Меня ищешь? А я здесь, - раздался насмешливый голос откуда-то сзади. Витя обернулся: за ним стояла девчонка, которой разулыбался тут Алик в похмельное новогоднее утро. Она-то как?! - Ты тут уже сколько трëшься, каждый раз пялишься. Думал, не замечу? - она была высокая, тонкая и гордая. Витя про себя выматерился: ну конечно. Он её раз заметил и потом по привычке высматривал. А она, судя по всему, заметила его. Девушка улыбнулась свысока, то ли ему, то ли в пространство, и кивнула на выход: - Пойдём, покурим. У меня перерыв. Снаружи мело. Надвигалась весна, но напоследок мороз вцепился покрепче и уже несколько дней стояли бураны. Она шла чуть впереди, ни капли не сомневаясь, что он пойдёт следом. Ну, Витя и шёл. Ветер выхватил у неё из прически крученую прядку и заполоскал её, как флаг, позади уха. Встали под козырьком закрытого на зиму пивного киоска - меньше дуло. Она вынула из старенькой дубленки пачку сигарет, выжидательно глянула на Витю, он порылся в карманах за спичками и ей прикурил. - Ну? - грубовато буркнул Витя, глядя, как она делает затяжку - вытягивает шею, прикрывает глаза. Сигарету держит на прямых пальцах, всей ладонью прикрывая красиво округленный рот. Почему-то ему стало неловко. - Чего хотела? - Я? - она развеселилась. - Узнать, чего ты хотел. Понравилась, или так, для друга разведка? Витю уколола было ревность, но быстро сменилась мрачным удовлетворением. Естественно, не могла же такая девушка на самом деле заинтересоваться им. Особенно, когда в уравнении присутствует Алик. - Я так вижу, у тебя своя разведка, - неопределённо отозвался он. - Или ты всех помнишь, кто к тебе в окошко хоть раз совался? Девушка засмеялась, сразу сделавшись простой и земной. Витя слегка разочаровался. - Всех, кто пытается расплатиться за электричку, с которой уже сошёл. И упорно просит его оштрафовать за поездку зайцем. И пахнет, как спиртзавод, - она изучающе посмотрела на Витю. - И друг у которого смотрит так, как будто на мушке держит. Он внутренне вздрогнул. Под её взглядом почти физически ощущалось, как проступили на щеке едва зажившие шрамы, как дыбится на морозе воротник армейского бушлата, трескаются грубые берцы на ногах. Как напряжены во всем теле мышцы - как будто он сгруппировался, чтобы по команде "к бою" сорваться с места, бежать, стрелять. Из него пëр Афган и налипал сверху, как мокрая грязь. А она стояла рядом вызывающе чистая. - Не боись, - тускло выдавил он, тоже пихая в зубы сигарету и отворачиваясь. - Ты не картинная галерея, чтоб на тебя пялиться. Есть дела поважнее. Она фыркнула и сразу заскучала - наверное, обиделась. Помолчали. Витя курил и глядел подчёркнуто в сторону, хотя знал, что она его без стеснения рассматривает. Ну, смотри: вот тебе рытвины от осколков, вот нервная жилка на виске - чем не красавец?! Он зло сплюнул под ноги. Потом она растоптала каблучком в снегу окурок, запахнула дубленку и вроде собралась идти, как вдруг обернулась: - Передай другу, меня Эльза зовут. Я теперь в вечернюю смену, ухожу поздно, а домой провожать некому. Голос у неё звучал прохладно и без тени кокетства. Как будто диктовала телеграмму: "есть зпт да не про вашу честь тчк". Изящный способ отшить несостоявшегося кавалера (даже если бы Витя претендовал). - И твоя электричка отходит через пять минут. Не прозевай. Витя чертыхнулся ей вслед. Вот баба! Но поторопиться и правда следовало. В восемь вернется Алик. До тех пор надо было растопить печку, натаскать воды (с замерзшей колонкой смысла возиться не было, так что приходилось делать марш-бросок до речушки в двух километрах - туда налегке, но напрямик через поле по заснеженным буеракам, обратно с бидоном на плечах вдоль укатанной трассы, но дольше, потому что в обход). Сообразить на стол. Такой у них установился быт. Алик с утра уезжал на работу, Витя заваливался отсыпаться после своих ночных дежурств - Алик по-прежнему воевал во сне, а Витя не мог спать вовсе, так что приглядывать за ним получалось вроде как само собой, и обоих это устраивало. Потом продирал глаза, если было надо, быстро делал дела в городе, а дальше хозяйничал по дому. За зиму он уже подновил забор, утеплил паклей окна и щели в дощатых стенах и поправил дымоотвод, чтобы буржуйка не чадила на всю комнату. Грëб снег, наводил порядок, готовил жрать. Как заправская, блять, жена. Алик действительно подвизался на рынок то ли грузчиком, то ли сторожем. Для него это было мелковато, так что Витя не сомневался, что на самом деле он по-прежнему разнюхивает там про кавказцев и их дела. Сам он не лез: как сходил с Аликом в первый раз, так и бросил. Тогда Алик устроил целую комедию - нацепил на рожу глупую улыбку, изображая подвыпившего добродушного дуболома, у грузинских прилавков сначала перемял всю хурму, якобы выбирая, и едва не перевернул гору ящиков с приснопамятными мандаринами. А потом сыграл в пьяное озарение: - Анзорка! Ты?! Я думал, ты ещё на Пяндже пылишься! Уже ДМБ? Или подстрелили и списали? - прицепился к какому-то из грузин, стал хватать за рукава и тянуть брататься. На Анзора - черножопую суку из разведроты, который больше шлялся по дуканам и курил дурь, чем ходил в боевые - парень был совсем не похож. Да и будь это Анзор, вряд ли бы Алик ему обрадовался. Витю от воспоминаний передернуло. Кавказцы представления тоже не оценили и вытолкали их взашей. Один предупреждающе потянулся под прилавок, Витя знал, что Алик это видел - и решил, что на этом всё: выяснил, что хотел, больше не полезет. Но он полез, и так и застрял, а Витя, которого не на те рельсы переключило напоминание об Анзоре, выбрал от греха самоустраниться. Зато Алик теперь был работяга и наверняка считал, что Витька бесполезный халявщик, который проедает пенсию и ещё не спился только потому, что на водку толком не хватает. Он никак этого не комментировал, но Вите казалось, что смотрит он с брезгливой жалостью. Из жалости с ним и водится. Витя всё представлял не так. Ведь он был ему нужен! Там, в горах - когда погиб капитан, когда случился Анзор, больничка, Нинка, и потом, когда Витя уехал, а Алик остался один. Здесь - когда он вернулся к полоумному старому отцу, который считал его трусом (Витька не знал, что там случилось, но знал, что дед был не прав, а Алику было больно), к сестре, которой было не до него, к материнскому гробу; Витька был всегда рядом, и теперь считал, что это как никогда важно. Алику нужно было спрятаться от войны, и Витя готов был помочь. Но он справлялся сам и помощь ему не требовалась. Зачем тогда каждый день к нему возвращался? Ещё и эта вокзальная стерва. Витя решил: а что, возьмёт, передаст Алику её послание - и завтра он уйдет и наконец не вернется. Ведь куда уж яснее намек. Смена у неё кончается заполночь, он проводит и за город уже не уедет, останется. И всё ему достанется. От этих мыслей настроение у Вити окончательно опаршивело. Он слез на станции и зашагал к даче в мрачной решимости сегодня всё-таки нажраться. Хотя хотелось не водки. Хотелось громить; разрядить пару рожков хоть в забор, а хоть и в человеческое мясо; хотелось бежать и стрелять, и чтобы вокруг разрывы снарядов, и чтобы всё было просто - или ты, или тебя, и некогда ни о чем больше думать. Это Алик пусть думает, что хочет. (Одно только важно - надо было успеть до его прихода разобраться с посылкой, чтобы не было лишних вопросов). *** Его не было. Печка прогорела, за окном выла и свистела последняя зимняя ночь, скулила и просилась в дом, как недобитая сука. Окна были залеплены снегом. Слабенькое пламя в керосинке щурилось и блекло, и из темноты на Витю смотрело его лицо - половина залита кровью, глаза пустые и бессмысленные, губы в серой пыли и черном варенье там, где пыль мешалась с каплями со лба. Он заторможенно моргал и пытался сфокусировать взгляд, и Витя облегченно смеялся - живой, он был тут, и он был жив. Но его не было. В комнатушке, которая одна на всей даче отапливалась и потому была обжита, царил разгром. Витя перевернул и перетряхнул весь дедовский хлам, посрывал со стен полки, распотрошил свой и аликов рюкзаки, где по-армейски аккуратно были уложены сменные штаны, рубашки, носки, трусы и тельняшки - ни черта гражданского, до сих пор. Посреди горы хлама, на столе, как на алтаре, стояла шурикова посылка. Не прогадал Серёга, как знал: там были банки с тутовкой, похожие на алычевый компот, сморщенные комки урюка и чернослива, и главное - маленький газетный кулек с хрупкими, почти рассыпавшимися в пыль сухими листочками. Кулек был свернут из передовицы "Комсомолки" двухнедельной давности, где сообщалось о завершении операции по выводу ограниченного контингента советских войск из Демократической Республики Афганистан. Деньги и письмо от Шурки Витя вынул и спрятал, пока еще работали мозги. А потом выпил сладкой водки и раскурил сладкой травы. И понеслась. Алика не было - а чего б ему быть, думал Витя, развалившись на продавленном кресле, кое-как уцелевшем посреди кораблекрушения; он сейчас там, где повеселее. Ему там улыбается кудрявая чертовка, выставляет белую шею, и Алик её целует. Крутит волосы на кулак. Кладёт руку между лопаток и нагибает, сжимает острые бёдра и, не церемонясь, засаживает сразу на всю длину. Он пахнет мускусом и потом, в пот навсегда въелся порох. Она, не стесняясь, кричит. Он умеет взять так, чтобы остались синяки. У неё мокрая спина, он скользит по ней ладонью до круглых, сдобных ягодиц, он будет их мять и шлепать, и коленом раздвигать ей ноги шире, неумолимо двигаться, как машина, пока она не замечется, потеряется в пространстве, задрожит - и упадет на руки Вите, занавесив ему лицо взмокшими волосами. Сдвинутые вместе общажные койки скрипнут, но выдержат, в комнате будет стоять жёлтый дым. Витя двинется тоже, вперёд и вверх, чувствуя, как её, уже полубезумную, ведут к нему и направляют его руки. Она жарко застонет, в ней до сих пор будет горячо и сильно сжиматься, обхватит ему бока круглыми мягкими коленями и откинется назад - ему на грудь. Вот на её бедре Витькина рука, а вот его. За окном на высокой башне заведет своё заклинание муэдзин. А может, с ней он другой, ласковый. Гладит высокие маленькие груди. Прихватывает губами соски и щекочет дыханием, ловит поцелуями её смех с дрожащей капельки живота. У неё тонкие птичьи ключицы, кудрявые прядки будут к ним липнуть, а он - сдувать, и улыбаться в них, пока она будет пальцами гладить его бритый затылок и тоненько всхлипывать в потолок. Двигается он медленно, осторожно. Что-то шепчет ей на ухо, и она счастливо и сорванно, как после долгого бега, прерывисто смеется - он приложит ей палец к губам: чшшш, не разбуди, и как-то так двинет бедрами, что она сладко-сладко закроет глаза. Витя проснется и будет смотреть на них через прикрытые веки, лежа рядом, и улыбаться, потому что его пальцы на влажной простыне касаются их сомкнутых тел. Он заметит: переведет на Витьку темный поплывший взгляд, улыбнется тоже, подмигнет - и подхватит её, чтобы перевернуть. Уложит между ними, чтобы уже вдвоем гладить её мягкие, молочные бока. Витя устроится сзади, подхватив её под колено, он - спереди, и из-за рыжего облака её пушистых спутанных волос он будет видеть его волчьи глаза. Азартные, как перед схваткой. - Нинка, - говорил он тогда, пьяно и весело, - ну не обламывай парня. - Эльза, - шепчет теперь, пробуя имя на вкус. У него широкая спина, мышцы обкатаны привычными нагрузками, как галька речной водой. У неё цепкие тоненькие пальчики - на его плечах. Витя видел это ярко, как наяву, жадно достраивая картинку - вкусы, запахи, соль, мускус, жар - раскинул ноги, упер пятки в пол, вынул член из штанов и нетерпеливо двинул ладонью вверх-вниз. Видать, не врали: под "афганкой" жуть как хочется трахаться. Волчьи глаза смотрели на него из темноты, и Витя заторопился - сплюнул в кулак, сжал сильнее, грубей, чтобы чувствовать больше и запомнить сильнее. Вспоминать. Он был злой и безумный. - Нинка, ну не обламывай пацана. - Мы так не договаривались! Витька молча кинул ей стопку чеков, прошёл в комнату, сел на кровать, сразу дергая пряжку ремня. Она возмущенно тряхнула рыжей кудрявой головой. Витька насмешливо спросил: - Что, не такая? Она на Витьку не смотрела, только на него, но чеков не выпустила. Он стоял в дверях, улыбался и разводил руками - Вите, не ей. В конце концов спросила: - А ты? И Витька с кровати приказал: - А он останется. Он остался. Подступило остро и близко: Витька облизнул губы, закрыл глаза и сосредоточился на картинке - Нинкины тяжёлые груди, жаркое ненасытное нутро, и чего ломалась, на двоих же хватило с лихвой; вокзальная Эльза, красивая, гордая, колючая, голая - она под ним, конечно, потеряет корону, укатают Сивку крутые горки. Темные сытые глаза из темноты, после тутовой водки и травки и марафона животной ебли на всю ночь, под волшебное нездешнее пение-заклинание… - Витëк, - и хриплый с присвистом голос, конечно; Витька крепко зажмурился и наконец кончил, по пальцам горячо потекло. Смог перевести дыхание. - Ты чего тут устроил? Настоящее обрушилось на него без перехода. Он сидел с хером наружу посреди адского бедлама, на столе красноречиво были рассыпаны Шуркины дары, а в дверях стоял Алик - живой и теперь настоящий. Свет умирающей керосинки не позволял как следует разглядеть его лицо, но Витя сразу решил, что он злится. - Что-то не помню, чтоб ты раньше против был, - развязно ответил Витя, защищаясь. Пришлось наспех прикрыться - стало стыдно - и почти против воли выпрямиться в кресле. Он стремительно трезвел, но комната все равно качнулась от резкого движения. Подступила тошнота и головная боль. Алик его выпад проигнорировал. - Спирт у нас где? Или выжрал весь? Только сейчас Витя заметил, как он тяжело опирается о косяк. Одна рука у него была под курткой, как будто зажимала разорванный бок. - Щас, - Витя засуетился. - Ща, погоди. Этот навык у них был отработан до автопилота, повторять могли в любом состоянии и хоть с закрытыми глазами: стрептоцид или спирт, тампон, давящая повязка. Витя перешагнул через перевернутые вещи, выцепил из горы тряпья майку и без раздумий разорвал её на лоскуты. На одну часть плеснул тутовки - хоть какой-то алкоголь - и плотно её скомкал, второй приготовился вязать. Аккуратно отвёл руку Алика в сторону. - Ох, бля, - бегло заглянул ему в лицо. Алик был серый. - Командир, тут шить надо. Ты сядь-ка. На боку у него раскрылась рана, мокрая, как беззубый рот. Видимо, полоснули ножом. Но кровь шла и шла, и это могло значить что угодно, оставалось только надеяться, что лезвие не ушло вглубь и не задело ничего важного. Витя усадил Алика на край стола, задрал ему мокрую майку и принялся за перевязку. - Надо в больничку ехать, Ал, - сказал он, и тут же, чтоб Алик не успел возразить, затараторил: - В обычную нельзя, я понял уже, но у меня есть один человек, который все тихо сделает. Не спрашивай, потом все расскажу. Надо ехать, я ему по дороге наберу только, чтоб на смене был. Ты как сюда добрался, идти можешь? Алик поморщился, когда Витя затянул последний узел, отодвинул его руки и заорал куда-то через его плечо: - Гриш! Гришаня, заходи, можно! Как по команде в низкую дверь, пригнувшись, шагнул двухметроворостый мужик в десантной тельняшке под старой кожаной курткой. Витя подумал, что удивляться будет попозже. Морда у Гришани была разворочена, костяшки сбиты, ладонь перемотана, но в целом он был поцелей. - Чего, командир, порядок? - Непорядок, - процедил Витя, ревниво подметив обращение. - Надо в город. Ты на колесах? Гриша кивнул, без слов все понимая - в два шага оказался рядом, закинул на себя руку Алика с одной стороны, дождался, пока Витя подставит плечо с другой; вместе аккуратно двинулись. - Шестьдесят первая автобригада, сороковая армия, Шуррам, а потом Шахтджой, водила, ДМБ восемьдесят шесть*, - представился он, когда выбрались наружу через низкие сени. У калитки остывал раздолбанный ЗИЛ. - Теперь рулю в Первомайском. Витю все это интересовало мало. Алик у них на руках начал оседать, и это был плохой знак. - Ясно. Заводи, - Алика он погрузил сам, влез в кабину следом и уставился через метель вперёд, на тёмную дорогу. - Езжай пока до станции и выгрузи меня у таксофона. Дальше покажу.