Мишка Одинцов застрелился

- Давай-давай-давай, родной! Поднажми! Разворачивай! Впереди была непроглядная белая пелена, позади - спасительный мост, за которым скрылся уже хвост колонны. На дороге между лежал мертвый сапер и с ним раненая собака. Когда их накрыло, мальчишка словил пулю первым: шёл впереди группы, первым вывернул со своим щупом из-за безопасного отвеса высокого берега - и вот. Собака кинулась к нему, вокруг уже гремела перестрелка: духи палили, не таясь, и пока колонна останавливалась, давала назад, с брони сыпалась пехота и занимала позиции, - её в суматохе подбило, но она молча, упорно ползла к хозяину, пока в изнеможении не улеглась рядом. Бок у неё вымок в крови и смотрелся на неестественно-ярком солнце, как фиолетовая мочалка. Там были ещё люди: легли двое ребят из сопровождения и нестарый седой майор, который невесть зачем вылез на броню замыкающей машины - он раньше всех понял, что засада, спрыгнул, успел скомандовать "к бою" и "отход", но его скосило прицельным выстрелом куда-то в голову. Он был жив: громко стонал от боли и корчился в пыли, бессвязно загребая руками и ногами. Но Витя смотрел только на собаку и не мог отвести глаз. Собака лежала на мертвеце и смотрела в ответ человеческими глазами - столько в них было отреченного, больного упрямства. Собралась, дура, погибать вместе с ним. - Стоп машина! Наконец-то. Ну, слава яйцам, - над ухом гудел капитан; они укрылись за отвесом, изредка отстреливаясь вслепую короткими очередями, и ждали, пока их БТР вскарабкается по крутому склону и встанет поперек дороги. Задача БТР была прикрыть бойцов, чтоб собрали раненых и убитых. Загодя они бросили дымовухи, чтобы замаскировать маневр, но БТР ревел, и духам достаточно было один раз жахнуть из гранатомёта, чтобы они все здесь поджарились. Пока не додумались, но по земле рядом с дутыми колесами, по бронированному боку уже наощупь застрекотали пули. Надо было бежать. - Петров, Мочернюк, со мной, - пролаял капитан, - идем слева, берем, тащим, не копошимся. Волков - ты здесь за старшего, со Свиридовым прикрываете, в случае чего - не геройствовать, жопы в гости и бежать за броню. Все поняли? Погнали! Капитан был как Рембо из голливудских фильмов, которые они тут изредка смотрели в заставе. Быстрый и решительный профессионал, он стоял грудью за всю роту. Пацаны верили ему, как родному отцу. Они выдвинулись - перебежками, зигзагом добрались до трехсотых, рассыпались и каждый занялся делом: проверить пульс, сознание, руки-ноги, взвалить на плечи, нести. С двумя лежачими ребята разобрались быстро - те были почти целые и могли передвигаться - так что уже нырнули за БТР. Капитан сам паковал майора: быстро вколов обезбол, принялся перематывать простреленную башку, но тот ещё не притих, в бреду сопротивлялся, и дело затягивалось. Дым почти развеялся. Рядом нетерпеливо цыкнул сержант, и как по команде притихшие было душманы снова открыли огонь. Полыхнуло, громыхнуло в считанных шагах от БТР. Духи все-таки достали РПГ. С башни в направлении выстрела загремел крупнокалиберный пулемет. - Твою мать, - чертыхнулся сержант. В три щелчка пристегнул новый рожок, вскинул автомат наизготовку. - Оттянуть надо. Свиридов, по моей команде заходим справа… Но Витя, как оглушенный, все пялился на собаку и ничего не слышал. Это был его первый бой. На дороге в пыли капитан прижал раненому руки - тот барахтался, как жук, - и продолжал слой за слоем наматывать бинт. Было видно, как он пропитывается кровью. Время шло, капитан пригибался, торопился, но оставался отличной мишенью. БТРу бы до него доползти, поднять, прикрыть - ясно же, с майором не добежит, а бросить не бросит. Кто-то из группы отделился от машины и занял позицию рядом, стреляя с колена, как какой-нибудь английский солдат с древней открытки - Витя видел такие в дукане, они остались тут, видимо, еще с прошлой войны. Все это Витя регистрировал каким-то краем ума, который работал автономно, как черный ящик. В ушах пусто звенело. - Свиридов! Эй, Тула! - Волков ощутимо двинул ему плечом, но в себя Витю привёл больше неожиданный окрик. Ну да, точно, они ж с сержантом земляки… - Элеваторку знаешь? Сторожа, дядь Славу, помнишь? Витя вздрогнул. Заброшенный элеватор у реки и старый бешеный сторож были страшилкой из детства. Весь город её знал и каждый мальчишка должен был рискнуть туда залезть, чтоб не схлопотать в задницу соли. Растерянно кивнул. - Помнишь, - сержант цепко и без улыбки поймал его взгляд, следя, чтобы Витя улавливал мысль. - Щас эта сука пристреляется - все взлетим. Надо снять гранатомет. Поэтому бежим. Я первый, ты за мной, направо, и поливай, не глядя. Очень быстро. Как будто десять дядь Слав за тобой, понял? И, увидев контакт, заорал без паузы: - Пошёл!! Когда все кончилось - они с Волковым были ни при чем, просто КПВТ оказался быстрее, чем дух с базукой, а остальные, кто уцелел под его огнём, как растворились в своих скальных норах - Витя очумело глянул на сержанта и подумал: вот тебе и Тула. Ощущение было, как будто Волков сам, лично, только что лишил его девственности. Сбоку капитан, подхватив на руки отключившегося майора, бежал к БТР, пацаны грузились вовнутрь. Сзади подошел еще экипаж для помощи с эвакуацией - забрать двухсотого. Сержант лежал на брюхе в пыли, все еще обнимая автомат, и смотрел на них через плечо. - Рычит еще. И Тяпкин был дурак, и эта дура… Витëк, погнали - собаку надо забрать. *** Гриша рвал педаль, как проклятый. Древний ЗИЛ ревел, они мчали до города, заходя в повороты юзом, так что снег под колесами пенился сухой кашей и летел до самых окон. Витька показывал дорогу, выгадывая направление по фонарям, которые терялись в метели как в плотном облаке от разрыва дымовухи. - Давай-давай-давай, родной! Поднажми! Грише, впрочем, напоминать было не нужно. Как-то они оба с Витей поймали волну и без слов перестроились в старый строевой режим: есть задача, надо выполнять, время на счёт. Вите почти казалось, что за окном вместо метели песчаная буря, а вместо мороза от поддувающей форточки - жаркий безвоздушный ветер, которым дышать невозможно, только глотать и обжигаться. Ехали вслепую: таксофон на станции не работал. Оставалось надеяться, что Шуркин знакомец на посту и примет без долгих объяснений. Въехали в город, встали на светофоре - впереди проблесковым маячком мигала машина дорожной милиции. Гриша нетерпеливо забарабанил по рулю. Витя потянулся в карман за сигаретами, сощурившись в лобовое и считая секунды до переключения сигнала. Он был напряжен, как гончая перед тем, как сорваться с поводка. И поэтому почти вздрогнул, когда донеслось хриплое: - Эй, Тула, - Алик очухался и завозился, выпрямляясь на сиденьи между ними. - Чего, кроет тебя? Витя глянул на него и отмахнулся. Не до того. Есть задача, надо выполнять: гнать до заставы, санинструктора нет, шить нечем, а командир дырявый. - Вить, - Алик не отставал. Голос у него сделался по-командирски строгий. - Посмотри-ка на меня. Это была не просьба. Нехотя Витя подчинился. Алик распахнул куртку и аккуратно ощупывал бок - тугая повязка зарозовела, но держалась крепко, и Алик больше не был лицом цвета земли. - Видишь? В порядке всё, - он глянул на Витю. - Ну, зацепило, ну, поплыл с непривычки, бывает. Не паникуй. Он взял Витину руку и потянул к бинтам. Ощущение мокрой ткани немножко его заземлило. Гриша покосился на них, что-то про себя понимая, сам себе кивнул и мягко тронул - светофор наконец переменился. Мимо проплыл стоящий у обочины милицейский жигуль. Алик проводил его взглядом. - Хорошо. Идем тихонечко. Вот эти парни нам ни к чему. Витя насупился, убирая руку. - А случилось что? Вы кого-то уложили? Честным гражданам, пережившим вооруженное нападение - а это, очевидно, было оно - полагалось первым идти в милицию за возмездием и защитой. Если только в разборке не было двойного дна. Отозвался Гриша: неопределённо пожал плечами, не отрываясь от дороги, и коротко сказал: - Чумазые пришли отжать нашу овощебазу. Мы не дали. Значит, без жертв не обошлось. Гриша говорил четко и спокойно, и глядя на его большое тренированное тело, Витя примерно представил, как всё могло быть - в горах он видел, как такие огромные медлительные мужики голыми руками могли задавить человека. - Теперь они с голой жопой не полезут, - сказал Алик. - Вернутся громить уже по-настоящему. Нам тоже надо где-то достать огня. Только подлататься сначала… Витя разозлился. И так ясно было, что с грузинами шутки плохи - нет, этот полез. Начерта? Теперь из-за каких-то овощей разматывает кишки. И назад уже не сдашь - война будет. - Надежный твой парень? - Я могу достать, - перебил он Алика мрачно. - Гранаты, ТТ, калаши - всё, что нужно. Гриша присвистнул, но Алик смотрел без удивления. Витя продолжал: - Парень - надежный. Но нам ещё люди нужны. Алик покачал головой: - Это не твоя разборка. Витя резко его оборвал: - Слышь, командир. Тебе надо решать проблему? Надо. Вот и не бзди. Сам заварил, добавил он про себя. А я расхлебывай. Справедливости ради, его никто не просил. Он хотел только спрятать Алика от войны, и то не вышло. Но где-то внутри с мрачным удовлетворением Витя чувствовал: теперь всё встало на свои места. Машина подкатила к больнице с чёрного хода - там был морг, куда привозили околевших пьяниц из подворотен, и по утрам выдавали родственникам тела умерших пациентов. Витю на секунду опять макнуло в картинки из прошлого - вот палатки полевого госпиталя, а вот деревянные ящики, которые перед погрузкой в "Чёрный тюльпан" будут обшивать в цинк. Он быстро отогнал видение и зашагал ко входу. Синим горело окошко дежурного поста. Повезло: док был на месте. Витя узнал его по фото - Шурик прислал как-то вместе с инструкциями. Больше он не знал о нем ничего, кроме того, что мужик отслужил в санбате в Кабуле и вернулся в восемьдесят седьмом. Серёга сказал про него: сраный пацифист, но руки золотые. Правда, в армии он, видать, заманался стоять за операционным столом и теперь перебрался за прозекторский. - Док, - сказал он без предисловий. - Там командира моего порезали. Надо заштопать без суеты. Шура Свердловский сказал… Мужик оборвал его одним жестом, вставая, тут же завязывая на себе фартук и шагая в коридор: - Вон туда заноси, - он кивнул куда-то дальше, где слабо светилась лампа дневного света. Из-за открытой двери виднелась каталка, накрытая простыней. - Этих не разбудим. Когда Витя вернулся, с Гришей на двоих поддерживая Алика, док уже выглядел проснувшимся и бодрым, приготовил инструмент и у раковины обрабатывал руки. В гулком холодном зале стоял тонкий сладковатый запах - то ли гниль, то ли формалин. - Ну, здорово, - улыбнулся ему Алик. - Руку жать не буду, извини, - сухо отозвался док. Приступил. Где-то между стежками бросил Вите через плечо: - Вы сегодня не вовремя. Мне сменяться через полчаса. А если Титов придет раньше… И конечно, естественно, он пришёл. Док уже закончил шить и теперь накладывал свежую повязку, Алик чуть кривился, но терпел, и Витя видел только, что ему вроде лучше - щеки порозовели, серость из глаз ушла. Гриша вышел курить на улицу, и вдруг оттуда донеслось: смутные голоса, вроде ругань, потом гулкий хлопок зиловской двери и громкий скрип шагов до крыльца. Через минуту в "холодильник" залетел толстый краснощекий дядька - был уже шестой час утра, пересменка - он уже переобулся, но ещё не снял куртку и шапку, и поэтому выглядел комично. Витя подобрался. - Это чё у тебя тут? - запыхавшись, спросил мужичок у дока. - Мы ж не травма. И не проходной двор. Какого хрена, как начальству объяснять будешь? - Спокойно, Олегыч, - док не изменился в лице и даже не сбился с ритма, всё так же методично наматывая бинты. - Ребят тут у нас прям в подворотне порезали. Чего им, скорую ждать, когда больничка под боком? Алик подыграл: - Кошелек забрали, прикиньте? А мы с ребятами только встретились, чуть-чуть за дембель погулять… - он снова включил недалекого: пусть лучше пришлый думает, что делов - только пьяная драка. Ничего серьёзного. Для пущего эффекта он выпростал из-за дока руку и потянул её Олегычу, глупо улыбаясь. - Здрасте! Мужичок брезгливо отмахнулся. - Милицию вызвали? Витя внутренне похолодел. - Не надо милицию, дядь. Ну тут че, царапина. Мы щас тихонечко домой по койкам, а то за пьянку на 15 суток заберут, - он постарался поддержать Аликов дурацкий разудалой тон. Прихватил мужичка под локоть, повел в коридор. - Ну, может, договоримся, а? Пананатом скинул его руку и приосанился, изображая оскорбление, но мятую десятку, которую сунул Витя, в карман убрал. - Пьянь, - поджав губы, он смерил Витю неодобрительным взглядом: оценил амбре, небритую рожу, стесанные костяшки - Витя сбил, пока громил дачу. Картинка у него сложилась. - Кошелек, гляжу, на месте. Небось не было никаких хулиганов, сами поцапались, а как поняли, что натворили - сюда? Витя молча ждал продолжения. С этого могло статься деньги взять, а потом броситься к телефону, едва за ними закроется дверь. - Я тебе так скажу, парень, - ещё раз хрустнув в кармане купюрой, и, видимо, всё взвесив, снизошел мужичок. - Что вас Шаталов сюда таскает, подранков - его дело. Но я этой благотворительности не разделяю. Уже насмотрелся за десять лет, как вы, бравые солдатики, хватаетесь за бутылку и учиняете по городу черт знает что. В милицию звонить не буду. Но дам совет: ищите работу, живите нормально, нечего нормальным людям своими звериными замашками жизни отравлять. Вы в общество вернулись. Так ведите себя соответственно. Он развернулся, скрипя резиновыми тапками, и гордо - насколько позволяла переваливающаяся утиная походка - ушёл в дежурку. Витя едва не рассмеялся ему вслед, хотя внутри поднялась едкая желчь. Пока Алик одевался, из прозекторской вышел Док. Витя снова зашарил по карманам, прикидывая, хватит ли расплатиться - Олегычу он отдал солидный кусок. Док молча отвел его руку и зашагал по коридору, на ходу доставая сигареты. Потом тихо сказал: В следующий раз звоните. Без исключений. Он понял, и Витя тоже понял: следующий раз будет, они всегда случаются на войне. Дока, побывавшего там же, где они сами, сказками про случайных хулиганов было не обмануть. На выходе его догнал Алик, бодро хлопнув по плечу. Гриша уже завел машину, от неё в предутренний мороз валил густой колючий пар. Забираясь в кабину, Алик обернулся: он смотрел на Витю внимательно и как-то остро, и это значило, что впереди длинный неприятный разговор. *** "Если ты вдруг чего подумал, то с башкой у меня нормально, все вижу и слышу, - писал Алик, это было важно, потому что на подрыве его контузило и первые дни левым ухом он слышал только звон. Витька выдохнул. - Приехал в заставу, сразу как тебя отправили в Ташкент. Ты тут забыл свой магнитофон. Так дела, Витëк, не делаются, боевые награды надо забирать. Передам его тебе с летехой". Летëха - лейтенант Одинцов - был к ним прикомандирован прошлой зимой. Только из училища, зелёный ещё. Бойцы, особенно из старослужащих, его сначала не восприняли. У него было какое-то девичье лицо, кудрявые ресницы и веснушки. Он пытался замаскировать свою немужественность усами, но они росли реденько, кое-как, и девятнадцатилетние пацаны, хоть и младше, но уже с десятком боевых за плечами, за глаза стали называть его Грядкой (это Денис Есикин сказал: что у него там за сорняки, прополол бы грядку - и понеслась). Капитана, прошлого их командира, убило, когда пошли вытаскивать, что осталось от дозора - выносили пацанов буквально по частям, отбиваясь от невидимых в темноте духов, капитан прикрывал отход и словил рикошет от стены узкого, как коридор в хрущевке, отвесного ущелья. Пуля распахала ему всю шею, вскрыла горло и сонную артерию. Он захлебнулся в собственной крови. И вместо двух искореженных трупов на заставу вернулись три. Капитана любили, как батю. А новому летëхе предстояло занять его место. Как? Вмешаться пришлось Алику, хотя по нему смерть капитана ударила больше всех - они были друзьями. В Алике была такая штука: хотя он был всего лишь сержант, а слушали его беспрекословно. Он держал взвод за яйца - ласково, но крепко. Назавтра было выходить на боевой. Он распинал ребят после отбоя и сказал: летëха зелёный, необстрелянный - прикрывать. Умный - дебила не бросят через неделю по назначении вести группу - значит, слушать. И стали слушать. На выходе лейтенант действовал четко, без паники. Вернулись без потерь. Алик его зауважал - и все зауважали. Ещё через время выяснилось, что Мишка Одинцов не дурак в анекдоты, с ним и поржать, и выпить, к тому же на гитаре знал все афганские и голос был - во! С Мишкой пообвыклись, приняли за своего, и шли за ним уверенно и без сомнений. Только Алик, бывало, за глаза все еще звал его летëхой - снисходительно и тепло, как мог бы звать младшего брата. "Ему выдали внеочередной отпуск - не спрашивай, за что, все равно вымарают. Он собрался к своим в Минск, но обещал тебя проведать. Для бешеной собаки семь вёрст не крюк. Так что жди. Заодно можешь подсуетиться и собрать мне алычи. У бати за домом самая вкусная растет. Ты если будешь там, забегай. Только моим не показывайся. У Вички зубы режутся, или что, Надька на взводе, тебя увидит - не так поймёт. Мне и так прилетело, что она раньше срока родила, как узнала, что я не в Монголии служу. Так что будь аккуратен". Витя снова улыбнулся. Алик писал про дом: про двор, соседку теть Аллу, которая гоняла в палисаднике пацанов, про приподъездных бабок и тополь, на который всё детство смотрел в окно. Писал про сестру - женщину-локомотив, которая тянула всю семью и вечно собачилась с батей, которого жутко любила. Про её охламона-мужа с двумя высшими образованиями, про племянника - Саньку. Витя про них наслушался ещё там, и теперь казалось, будто они и ему родные - семья, которой у самого Вити толком никогда и не было. "Батя бы мой тебя зауважал. Ты ему только покажи медальки и поиграй мышцой - как родной будешь. По гроб жизни с тебя не слезет. Если не вернусь, ты сходи к нему, наплети, что погиб я как-нибудь героически. С твоей располосованной мордой он поверит (хоть кто-то тебе скажет, что шрамы украшают мужчину). Только не говори им, как тут на самом деле. Надьке знать ни к чему, пусть думает, я штабист. А отец у меня, как маленький. Ему вся война - сказка про добрых молодцев. Вот ты ему им и станешь". Витя больше не улыбался.