На двоих

любовь моя всегда выходила мне боком ножом подставленным к горлу еще не больно, но страшно выдохнуть

Это случается снова. Впервые за два года. Когда темнота в глазах рассеивается, у Сережи дрожат руки. Не просто тревожный тремор, это судороги. Он чувствует, что пальцы болезненно согнуты, и не может поднять кисть. Первое, на что он смотрит еще в мутной влаге, застилающей взгляд — кафель. осколки. вода…какие-то пятна. Проморгавшись, Сережа понимает. Блять. Это кровь. Голова еще кружится, он припадает затылком обратно к холодной стене. Онемевшая ладонь как будто жжет, и он с усилием поднимает ее к лицу — осколок распорол почти до запястья. Еще и правую, сука. Сережа всматривается в рану в тусклом свете ванной — вдруг что-то осталось. Но от заливающей алой крови не разобрать. Разумовский поднял руку ладонью вверх. Остановить кровотечение. Да. Надо все убрать. Сколько прошло времени? Он вернулся с пар, зашел, пошел в ванную… Когда раздался стук в дверь, Сережа оцепенел. Нет, Олег, пожалуйста, вернись позже. Хотя бы пятнадцать минут. Волков напряженно стоял у двери. Тишина за ней была подозрительной, Сережа должен был уже быть дома. Шаря по карманам в поисках ключа, неудобно перехватывая пакеты, Олег начинал предчувствовать что-то неприятное. Стоило распахнуть дверь, ощущение усилилось — поношенные кеды были на месте, куртка, словно растерзанная, валялась на полу. — Сереж, — негромко проговорил Олег, хлопнув дверью, тут же начав скидывать обувь. — Я…в ванной, — раздался неуверенный голос. Олег выдохнул с небольшим облегчением, но ощущение нарастающей тревоги не покидало сердце. — Что-то случилось? — Волков старался говорить спокойно и безразлично, но подойдя к закрытой двери, буквально телом начал ощущать, что за ней что-то не так. По пальцам от прикосновения к ручке словно пробежал зловещий ток. — Я могу зайти? — Нет! — щелкнула щеколда. — Я уже выхожу, — зажурчала вода. Олег мыл руки на кухне, отсчитывая секунды в голове. Что-то не так. В квартире стояла странная давящая атмосфера. Как будто хочется проветрить, как будто тут бродило что-то чужое. От подступающих мыслей хотелось скрыться. Нет. Нет. Когда Сережа распахнул дверь и высунулся, прижимая к голой груди футболку, у Олега защемило под ребрами. На него смотрело напряженное, взволнованное лицо. Потерянное. Глаза как будто припухли, но в сумраке коридора было не разобрать. Олег молчал. Сережа скользнул в комнату, Волков — за ним. — Мне…- у Разумовского першило горло от вновь накатившего страха, хоть…все уже и закончилось. Ноющая ладонь, прижатая к животу снова начинала кровоточить. В ванной даже перекиси не было, вдруг будет воспаление. Олег смотрел на содрогающуюся спину. Сережа стоял у открытого шкафа, не убирая скомканную футболку. — Что? — схватила такая жалость, что, Олегу казалось, в носу начинает щипать. Что тут произошло, кто обидел эти плечи, что расстроило эту нежную ссутулившуюся спину. — Мне…я порезался случайно… — Сережа оборачивается, и Олег видит распухшую ладонь, еще сочится кровь. — И мне… — все. Разумовский чувствует, что сейчас накатит истерика, голос дрожит. Он смотрит немигающим взглядом на Олега. И тот все понимает. Волков обрабатывал рану, внимательно осматривая на наличие осколков, прикидывая, насколько глубоко, может, нужно шить? Сережа тяжело дышал, стыд сдавливал грудь, растекался до самой шеи. Руку потрясывало, первая боль ушла, и теперь жарко, горячо пульсировала вся ладонь, словно сейчас из этого разреза выпрыгнет само сердце. — Олег, я разбил зеркало в ванной. — Я думал, стакан…- Олег не отрывается от руки, ему кажется, что надо зашивать. У него от бессилия щиплет в носу. Что-то не так с Сережей. Так уже было. Сначала Олег Волков думал, что Сережа Разумовский какой-то недотепа, слишком неловкий, слишком неумелый. У мальчишек и правда есть повод над ним смеяться — с ним вечно что-то происходит. Он то резался, то обжигался, чаще всего это происходило подряд в несколько дней. И ходил потом в бинтах, пластырях, шрамах, даже не мог сказать, что с ним случилось. Олег понимает что только в седьмом классе. Они дежурят в кухне, когда он видит краем глаза, как Сережа идет к стойке с приборами. Их задача простая — намыть тут все, пол, столы, контейнеры. Возвращается Сережа с ножом, появляясь сбоку словно бесшумной походкой. — Бля, че пугаешь! — Олег шарахается. Опускаясь за мерзкой губкой, которую успел выронить от неожиданности. — А что если, — он поворачивается на странный голос. Сережа улыбается. Как-то не-по-своему. — Что, если я сейчас себя убью? Олег напрягается, но виду не подает. Мало ли, какие шутки могут взбрести от скуки. — Зальешь тут все кровью, я второй раз мыть не буду. Сережа ставит нож к своему горлу, продолжая улыбаться, и у Волкова тревожно схватывает где-то в висках. Глаза зловеще искрятся, как будто даже меняют цвет, золотятся... — А ты бы меня хотел убить, Волков? — на сережино ли? лицо спадает рыжая прядь, и он сдувает ее, тоже как-то не так…не так, как бывало всегда. Олег со стыдом начинает ощущать, что подкатывает липкий страх. Словно это не Сережа вовсе. Он чувствует себя в опасности. — Будешь задавать тупые вопросы…захочу. Убери нож. Не смешно. Сережа действительно убирает нож, строя расстроенное выражение лица, неестественно для себя, печально вздыхая, и тянет: — Какой ты скучный, Волков. Как звучит его фамилия, Олегу не нравится. Начинает щекотать внутри от странного предчувствия. И не зря. Он отворачивается к столу и тут же слышит звук полоснувшего лезвия. Сережа улыбается так жутко, что от ужаса Олег даже двинуться не может первую секунду, и поднимает правую руку — смотри — по предплечью течет кровь из свежей раны. Теперь Сережа спал, по-детски прижимая к груди перебинтованную ладонь. Олег не смыкал глаз. За годы в детдоме он научился не бояться… Птицу. Такое сложилось название. Но зачем Птица? Это все — все равно Сережа. Олег не будет делить его с Птицей. Не удержавшись от трепетного порыва, он прижался губами к горячему лбу. Сегодня будет тревожный сон, но завтра пугало Волкова куда сильнее — он все еще убеждал себя, что не боится никаких птиц, но просыпаться в одной постели с…другим Сережей казалось неправильным. Разумовский болезненно застонал, прижимаясь к Олегу плотнее. Как вкусно пахнут волосы. Волков прикрывает глаза от удовольствия. Волоски щекочут лицо, тонкая здоровая рука гладит грудь, поднимается к шее и замирает у скулы, задевая пальцами чувствительную кожу за ухом. Олег замурлыкал бы, если умел. Он чувствует себя во сне, когда горячие губы касаются подбородка, прикусывают, скользят вниз по колющейся щетине, к чувствительному кадыку. Нежно и влажно целуют в ключицы. — Тебе…нужно поспать, — Олег не понимает, проговорил ли он эти слова или только подумал. Сережа не отвечает, опуская руку к расслабленному животу, водит по угадывающемуся рельефу пресса. Волков невольно подается к ласкающей ладони. В полусне это ощущается еще чувственнее, словно тело заполняет все вокруг, касание пальцев раскатывается от живота до горла, стянутого подступающим тяжелым выдохом. Каждые несколько секунд Олег проваливается в сон и возвращается, так ярко чувствуя Сережу. Справа становится жарко — гибкое, теплое тело ластится, Олег ощущает, как трутся о его бедро. Губы жалостливо распахиваются, ищут горячий вкусный язык, и он опускается почти в горло. Олега вылизывают так старательно, все вокруг начинает пахнуть предвкушением. Как будто самый желанный сон обнимает его, заглатывает в себя. У Сережи свежие, припухшие, еще несколько часов назад кровоточащие ранки на губах, Олег прикусывает ближе к уголкам — там чувствительнее, и слышит легкий стон. Ласкающая шею рука вдруг впивается в волосы, притягивая с такой силой, что зубы скрипят от столкновения. Олег поворачивается целиком, пытаясь ухватить горячее бедро, скользящее по нему, прижать к себе, почувствовать возбуждение. Глаза не открыть — что-то подсказывает. Сережа, заходясь хриплыми стонами на ухо, притираясь разгоряченно, опускает руку между ними, спуская белье. Звенит обессиленная пустота, смешивается мысль и фантазия, сон и явь, когда испачканные пальцы погружаются в горячий рот. У Олега кружится голова, он чувствует, как Сережа вылизывает его ладонь, и благодарно хочет посмотреть в любимое лицо. Приоткрывшему наконец глаза Олегу Волкову, словно все еще во сне, чудятся золотящиеся отблески напротив.

рыцарь мой, не пугайся слов моих мы с тобой делим одно тело на двоих я тоже не всем доволен в нашем футляре кожаном продумывать путь на волю пришла пора, похоже, нам