На двоих

перезаряжай, выстрели в спину за то, что я любил тебя лишь наполовину

Олег не знает, что Птица рядом чаще, чем кажется. Когда в редком для Петербурга жарком июле на заливе в шестнадцатое лето в жизни Сережа хватает его за плечи, мокрые от воды, еще утренней и холодной, и прижимает к себе, тычась ртом в распахнутые от удивления губы, Олег ничего не знает. Сережа после водит лезвием по белым, зажившим уже как будто полосам на бедрах, густая кровь капает на кафель, уплывает в слив. От горячей воды так больно, распухают раны — у Сережи слезы на глазах. Птица после водит лезвием по белым, зажившим уже как будто полосам на бедрах, густая кровь капает на кафель, уплывает в слив. От горячей воды так больно, распухают раны — у Птицы слезы на глазах. Птица плачет, стоя в горячих струях — он этот поцелуй украл, он для Сережи был, первый. И Птица в ночи слышит сам себя, Сережу слышит — о ненависти, о такой злости. Даже воспоминания не оставил. Разумовский только замирает ошарашено, когда Олег вечером тянется в пустом коридоре и целует коротко, прихватывая губы. Птица слышит, как у Сережи колотится сердце, в ночи трепещет все, он жмет руку ко рту, чтобы Олег не слышал рыдания. Как страшно — он не помнит ничего, что-то не знает о себе. Птица ласкается острием, даже тело это как будто не целиком его, украдкой одалживаемое. Мир вокруг выталкивает — это не для тебя, это не твое, Олег не тебе улыбается, Олег не тебе шепчет, не тебе целует разрезанную ладонь в пятнадцать, не тебе гладит разбитые колени, не о твоем ожоге заботится. Тебе Олег — холодные глаза и отчаянное, но твердое такое — Сереж, это я. Вот так. Тебя для Олега Волкова даже не существует. Стоя тогда по грудь в воде и замерзая от сковавшего недвижения, Олег вдруг прикрывает глаза — он еще не понял, что теперь так будет всегда, и хватается за сережины плечи, руки, в воде силу не рассчитать, боится оставить синяки, шепчет — простиизвини — и все равно хватается, чтобы продлить это еще хоть раз, ловит недвижимые губы, слабо чувствует сережино дыхание, упирается языком в судорожно схваченные острые зубы, отрывается и смотрит в глаза. У Птицы холодеет все внутри — Олег сейчас увидит и все поймет. Птица тянет из груди, из глаз, из памяти, из-за ребер откуда-то все сережино — пусть глядит в Сережу Разумовского и чувствует с ним, только пусть не уходит, не бросает. Он к Олегу ластится дико, и также дико думает себе — какой ты мерзкий какой ничтожный это не для тебя и не тебе и ты здесь не нужен тут все без тебя уходи не мучай. И не может — так хочется еще немного обмануться — Олег ласково касается щеки. Птица замирает, глядя в черные глаза, не пускает свое из себя, разливает взглядом ложь, и Олег верит, не уходит. Олег закрывает счастливо глаза, чувствует, как Сережа кидается на шею, и внутри тревожно горячо, Волков думает тогда — это самое лучшее чувство, и шепчет:  — Я так этого хотел. Сережа ему тогда не отвечает. И Олег не уходит. Не уходит! Как тогда однажды — когда встретил Птицу, единственный раз просившего о помощи. Это воспоминание лелеется, хранится, рядом с ним теперь вот эта ласкающая ладонь, теплые губы. Год назад Сережа ночью встает перед кроватью Волкова. Когда Олег открывает глаза, Разумовский топчется, выглядит странно и нездорово — блестят глаза в тусклых отблесках фонаря. Порезы на предплечье чернеют полосами, словно выложенные неровно поломанные ветви. У Олега все сжимается в груди от жалости — за что все так, за что поломано? А потом Сережа говорит, и внутри все сменяется трепещущей тревогой и предчувствием:  — Пойдем в душ? — нервозная улыбка оголяет клыки, от частого дыхания даже силуэт плечей поднимается и опускается в очертаниях оконного света. Олег сдерживает стон. Он каждый раз не знает, что делать.  — Зачем? Ночь.  — Мне…нужно. Сходи со мной. Пожалуйста.  — Сереж, — Олег боязливо оглядывается на две соседние кровати — Леха и Антон не подают признаков бодрствования, но спокойнее не становится. — Давай спать. Встанем рано и сходим…вместе. Сережа молчит и моргает, Олег как будто слышит, как тот втягивает воздух носом. А затем подходит совсем близко, садится на кровать. Волков сейчас знает с самого начала — с Сережей что-то не то, снова. Но втягивать себя в это не позволит, сейчас быть холодным — значит не поддержать разгорающуюся истерику. Он бы в душе жегся кипятком и тянул Олега, просил — вот волосы просто неудобно пожалуйста можно без шампуня просто немного да — Олег однажды себе пальцы обжег, тащил Разумовского силой из кабинки. Олега так пугает все это.  — Мне плохо, — словно читая мысли, шепчет Сережа. Птице так плохо. Все скребется внутри. Он во сне видел свое тело, белое, видел, как баюкает сам себя, обхватив гладкими чистыми руками. А потом смотрел долго на ногти — ровные, ни одного заусенца, ни одной ранки. И внутри было — ровно. Тихо. Он просыпается в ночи с мокрыми щеками, Сережа плакал. Такая звериная боль, так хочется, чтобы хоть кто-то. Хоть прикосновение, легкое касание вместо собственных рук.  — Мне плохо, — жалобно стонет Сережа снова, Леха начинает ворочаться, тяжело вздыхая. Олег садится быстро, чтобы не скрипнула кровать, и смотрит прямо в глаза — это влага блестела. Что его мучает? Зачем? У Волкова в ответ чуть не вырывается стыдное такое, сдающееся — мне тоже. Он тяжело сглатывает, горло от кома стянуло.  — Иди сюда. — Шепчет и вдруг — у Птицы сердце бьется и правда словно птичье — и вдруг обнимает за шею, прижимает к своему плечу. — Обними. — Коротко на ухо, горячим дыханием. Птица обхватывает неловко чужие плечи. Словно как в детстве было — галлюцинации такие яркие, живые. Но Олег Волков — действительно живой. Олег Волков это словно…дыхание схватывает. Он во всем мире единственный его так видит, он его, может, с кем-то путает, может, с Сережей, путает, не чувствует. Или чувствует — и поэтому вот так — так медленно позволяет с собой быть. Они сидят в темноте комнаты несколько минут. Птица водит рукой по чужому плечу, словно шелковому. Его-то — сплошь странная вышивка, нашивки, потертая джинса. Птица потом сам оставит шрам, глубоко, на плече, яростно. Олег быстро перехватит нож. И будет ходить с открытой раной, не зашивая, пока не стянется. Сереже бегло бросит: — Андрей на тренировке задел. Тот промолчит. Птица ночью прильнет благодарно, клюнет близ пышущей болезненным жаром кожи.

разбивай все зеркала ведь так сказали мне демоны