Тяжёлый случай

      — Ждём всех в Италии в следующем году!       Улыбка не сходила с лица Дамиано всю последующую ночь. Она то пробивалась сквозь слёзы, то сопровождала пламенные англо-итальянские речи. Исполнители из других стран поздравляли итальянцев с победой, обещали приехать в гости, говорили тосты и поднимали бокалы, а Давид не мог никому отказать. Два дня слились в один, чувство ещё не до конца осознанного счастья питало музыкантов энергией, и лишь эта энергия позволила им пройти через все формальные процедуры «Евровидения» и, наконец, оказаться в отеле.       До отъезда в аэропорт оставалось ещё несколько часов, и у группы появилось время, чтобы немного поспать. Сошедший накал страстей обнажил безумную усталость музыкантов, каждый мечтал лишь об одном — поскорее очутиться в кровати.       — Какое счастье, что мы додумались заранее собрать чемоданы, — с облегчением произнесла Виктория, медленно переступая с одной ступеньки на другую. Итан молчаливо кивнул, согласившись. Обычно неразговорчивый, в этот момент он не мог найти в себе силы даже на короткое междометие. Томас и Дамиано плелись сзади, точнее, плёлся больше Томас, а вокалист практически висел на нём, стремительно теряя связь с реальностью.       Когда группа достигла своего этажа, все лениво разошлись по своим номерам, чтобы побыть в покое собственных комнат. Раджи дотащил фронтмена до номера, и, открыв дверь, чуть не свалился в обморок. В комнате Давида царил всё тот же творческий беспорядок, а чемодан, раскрытый и абсолютно пустой, по-прежнему стоял в центре всего этого непотребства.       — Чёрт тебя дери, Дами. Ты ещё не собрался?       Давид с трудом разомкнул веки и раскрыл рот, неубедительно изображая удивление. Потом бросил взгляд в сторону Томаса и ухмыльнулся.       — Тут дел минут на десять, я со всем разберусь, — заявил Дамиано и в подтверждение своих слов побрёл в сторону бардака, опираясь на стену. Ноги не слушались его, всё тело парализовала усталость и литры выпитого алкоголя. Вокалист ощущал, будто идёт по дну реки с сильным течением. Вскоре Раджи надоело наблюдать эту картину в замедленной съёмке, он подхватил друга под руки и дотащил до кровати.       — Томас, я справлюсь, иди спать, — бормотал Дамиано, в то время как перед его глазами бесконечно мелькали разноцветные искры. Раджи проигнорировал тяжёлые воззвания, предусмотрительно поставил рядом с кроватью Давида тазик и начал разгребать горы вещей. Вокалист больше не протестовал против помощи друга и без оглядки упал в объятия беспокойного сна.       Спустя час номер приобрёл почти первозданный вид. Общую идиллию обстановки нарушал похрапывающий Дамиано, возлежавший на белом одеяле в сценическом комбинезоне. Томас заглянул под кровать, ещё раз открыл шкаф, выдвинул ящики стола, чтобы убедиться, что ничего не забыл. Конечно, вокалист вряд ли бы заметил пропажу какой-нибудь вещи, ведь терял постоянно всё, но Раджи не хотел, чтобы вина за утраченное сокровище из сундука Давида была повешена на него. Глаза гитариста раскраснелись, он машинально потёр правое нижнее веко костяшкой указательного пальца, от чего стало только хуже. В поисках салфетки Томас дёрнул ручку самого нижнего ящика тумбочки и не смог его открыть. Промыв глаз под струёй прохладной воды, Раджи вернулся в комнату и вновь осмотрел непокорный ящик. В центре деревянной панели виднелось отверстие для ключа. Томас не помнил, чтобы ему за время сбора вещей попадался на глаза какой-либо ключ.       — Пссс, Дами, — он легонько потрепал друга по плечу, и когда тот начал что-то нечленораздельно бормотать, подавая признаки жизни, продолжил, — где ключ от нижнего ящика?       Давид, не открывая глаз, облизал иссохшие губы и ответил, вложив в слова все силы, которые сохранил при себе:       — Там ничего нет, оставь.       Томас пожал плечами, снова окинул комнату взглядом и с чувством выполненного долга отправился к себе, чтобы переодеться, привести себя в порядок и отправиться в аэропорт. Он надеялся немного поспать в самолёте, но предчувствовал, что надежда эта не оправдается.

***

      Раджи с наслаждением плюхнулся в кресло новенького «Боинга» и взглянул на здание аэропорта через иллюминатор. Указатели на голландском вызывали в его душе приятные и волнующие воспоминания о времени, проведённом в Роттердаме.       — А почему ты у окна?       Томас нехотя повернулся к вопрошавшему. Дамиано стоял в проходе в лёгкой рубашке и смотрел на друга из-за тёмных линз солнцезащитных очков. Можно было заметить, что его всё ещё пошатывает после бурной ночи, но в целом он выглядел даже в каком-то смысле презентабельно. Ну а бутылку прохладной минеральной воды, которую вокалист не выпускал из рук, можно было списать на спасение от духоты в самолёте.       — Не хочу оказаться на пути между тобой и туалетом, когда тебя опять начнёт тошнить, — уверенно ответил Раджи и вновь обернулся к иллюминатору. Давид хмыкнул, выразив некоторый скептицизм, но спорить не стал. Он занял место рядом с другом и сделал несколько глотков воды. Жидкость приятно освежала, но не способствовала отступлению жуткого похмелья.       — Кстати, спасибо за чемодан, — бросил Дамиано, вскользь просматривая ленту «Инстаграма».       — Не за что, — сухо произнёс Томас, роясь в сумке в поисках наушников. Наконец выудив их из внутреннего кармашка, он начал выбирать музыку на предстоящие несколько часов. До вылета из Роттердама оставалось не более десяти минут.       — Правда. Спасибо. Я безответственно поступил, не собрал вещи заранее. Ты меня выручил, — Давид снял очки и посмотрел на Томаса, пытаясь как-то выразить свою признательность. Бледное лицо и печальные глаза друга растопили сердце Раджи, и он скорчил сочувственную гримасу, которую тут же сменила широкая улыбка.       — Правда. Не за что, — съязвил Томас. — Твой номер с первого дня выглядел крайне безответственно, так что это было ожидаемо.       Дамиано улыбнулся в ответ и прилёг гитаристу на плечо, ластясь, точно кот.       — Ну вот только не начинай тут устраиваться, — наигранно запротестовал Раджи. — Я не собираюсь быть твоей подушкой весь полёт. Я и сам спать хочу!       Но было уже поздно. Дамиано прикрыл глаза и потихоньку погружался в сон. Томас взглянул на его одухотворённое лицо и невольно улыбнулся — с этим котом ничего не поделаешь.

***

      — Я тебя люблю.       В салоне самолёта было тихо, слышалось лёгкое гудение кондиционера и редкие разговоры на непонятном языке. Итан и Виктория спали на местах где-то впереди, облокотившись друг на друга. Дамиано тихонько посапывал на плече гитариста и видел красочные сны. По крайней мере, так предполагал Томас, не сводивший с вокалиста глаз. Время на высоте тысяч метров остановилось.       — Я тебя люблю, — тихо повторил Раджи. От этих слов по телу пробежали мурашки. Давид никак не реагировал, и Томас свободно выдохнул, а затем продолжил всё так же шёпотом. — Я множество раз представлял, как говорю тебе это, и множество раз говорил, но ты не понимал. Правильные слова не так просто подобрать, уж тебе ли не знать. Представь, каково мне… Как хорошо, что ты сейчас спишь. Я бы не смог, просто молчал бы всю жизнь. А теперь говорю. Я люблю тебя, Дами. Бывает больно, радостно, мучительно и прекрасно, и я не хочу, чтобы это исчезло. Признаться самому себе в этом чувстве было непросто, но я рад, что преодолел все барьеры. Кроме последнего. Томас замолчал и оглянулся — никто не обратил на него внимания. Гитарист поцеловал друга в лоб, прикрыл глаза и впервые за долгое время безмятежно уснул.

***

      Рим встретил вернувшихся героев тёплыми объятиями. Лёгкий ветерок обдувал спускающихся по бортовому трапу людей, а в воздухе вновь зазвучала родная итальянская речь.       — Умираю, как хочу домой, в свою любимую кровать, — зевнув, сказала Виктория. Они с Итаном хоть и выглядели свежее второй половины группы, однако бодрыми себя совсем не чувствовали. Томас охотно поддержал сказанное басисткой и тоже зевнул.       — А я напоминаю, что у нас с вами вечером ещё эфир, — отметил Итан, косясь в сторону Дамиано. Тот, казалось, выглядел ещё хуже, чем до посадки в самолёт. На зеленоватом лице плотно сидели солнцезащитные очки, а все запасы воды давно были истощены.       — Я приведу себя в порядок, — сказал Давид, поспешив успокоить других членов группы. — До эфира достаточно времени, а мне просто нужны сон и вода. Доберусь до дома, отдохну, и буду живее всех живых, обещаю.       Никто не стал возражать. Компания забралась в автобус и отправилась в сторону римского аэропорта.

***

      Томас резко вскочил с кровати. Сквозь сон он отчётливо слышал звонок в дверь своей квартиры. Гитарист прислушался: повторного звонка всё не было. Он взял телефон с тумбочки и посмотрел на время — оставалось около двух часов до эфира. Раджи тяжело выдохнул и накинул на себя футболку. Скорее всего, кто-то из друзей соседки в очередной раз перепутал двери.       Ещё один резкий звонок. Томас начал кипеть. Когда кто-то стал стучать в дверь руками, гитарист решил, что шутник должен непременно отхватить оплеуху. Он преодолел расстояние в несколько комнат широкими шагами и схватился за щеколду. Дверь распахнулась, и перед взором хозяина квартиры предстал сам вокалист «Манескин», весь при параде и с тканевой сумкой на плече.       — Я что, разбудил тебя? — без тени сожаления спросил Дамиано, проходящий в квартиру мимо Томаса. — Я думал, ты уже во всю готовишься к эфиру.       — Час! У меня был ещё час, — ответил Раджи, всем своим тоном выражавший недовольство. Давид уже расположился на диване в гостиной. Для человека, который несколько часов назад выглядел как участник затянувшегося Октоберфеста, Дамиано просто блистал. Костюм, макияж, походка — всё в нём источало свежесть.       — Ты точно умеешь регенерировать, — успокоившись, сказал Томас. Он прошёл вслед за другом и сел рядом на диване. Дамиано ухмыльнулся.       — Вовсе нет, это всё целебный итальянский воздух, — отшутился он и погладил себя по уложенным волосам. — Но я пришёл не для того, чтобы обсуждать своё чудесное восстановление. Томас, я облажался.       Раджи не сумел скрыть удивления. За этим «я облажался» могло скрываться что угодно — от тирады про его безответственность до случайного разрушения Колизея. Гитарист напрягся и подвинулся ближе к другу.       — В чём дело? — осторожно спросил Раджи.       — Я так и не извинился за то, что было в грин руме. Мне очень стыдно. Прости меня.       Томас расслабился и махнул на Дамиано рукой.       — Ничего страшного, я не обиделся. И зачем надо было так нагнетать?       — Нет, это страшно, — вдруг начал Дамиано, усердно жестикулируя и расставляя акценты в своей классической манере. — Я повёл себя отвратительным образом, а потом даже не попросил прощения. Элементарная вещь! — в этот момент вокалист вскинул указательный палец вверх, и Томас отпрянул от неожиданности. — Что же мы за друзья, если избегаем разговоров, не можем просто поговорить друг с другом?       — Да, это тяжёлый случай, — ухмыльнувшись, согласился Раджи. — Но видишь, мы сейчас говорим. Я абсолютно искренне тебя прощаю, можешь не переживать.       Дамиано расплылся в улыбке и заключил друга в крепких объятиях. Томаса позабавила мысль о том, что вокалист наконец-то очнулся после дурмана роттердамского путешествия. Теперь он и сам почувствовал, что вернулся домой. Глава была закрыта, и гитарист вновь порадовался тому, что сделал на борту самолёта.       — И ещё кое-что, — сказал Давид, выбираясь из объятий Томаса. Вокалист потянулся к тканевой сумке, которая расположилась на полу рядом с диваном. Оттуда Дамиано извлёк тёмно-синий вельвет. Томас просиял — он сразу узнал знакомый оттенок санджовезе.       — Знаешь, он мне не пришёлся впору. Вот я и решил его вернуть, — негромко произнёс Давид, протянув пиджак гитаристу. — И.…, — замялся он прежде, чем Томас успел дотронуться до мягкой ткани, — я пуговицу пришил. Пришлось помучить девушку с ресепшена в роттердамской гостинице, чтобы раздобыть иголку с ниткой, но я сам виноват.       Томас посмотрел на сверкающую пуговицу и разглядел торчащие нитки. Эта картина вызвала на его лице улыбку, и что-то подступило к уголкам глаз.       — Если что, пришивание пуговиц — это новый опыт для меня, так что не суди строго, — Дамиано сделал паузу и посмотрел Раджи прямо в глаза. — Это было непросто, но я рад, что преодолел все барьеры.       Последний барьер был разрушен. Слова Дамиано растворились на губах Томаса. Давид с нежностью ответил на поцелуй, положив ладонь на лицо гитариста, по которому тонкими струйками бежали слёзы. Пиджак цвета санджовезе выскочил из руки и безвольно скользнул на пол. Этим вечером было достаточно тепло и без него.