smells like teen spirit

            godofwined АХУЕТЬ БРО АХУЕТЬ. короче я сейЧАС ШЕЛ ПО УЛИЦЕ И БУКВАЛЬНО ТИПА УВИДЕЛ ТИПА БОГА Я НАХУЙ АХУЕЛ БРО АХУЕТЬ

thebesttoyseller228

ахуеть ты типа

шел

по улице

и

увидел

бога

ахуеть

ахуеть

ахуеть а я говорил надо лечиться

      godofwined нееет не в плане типа НЕЕЕЕТ нет ну бля как тебе объяснить ну типа такой весь красивый богема мужчина мечты я б на него молился бро честно он стоял короче с челиком каким-то, я его знаю, он на втором курсе учится университета, который недалеко от нашей шк ну этим бля короче он ещё самый крутой но позер когда дело касается современной техники типа он дед

thebesttoyseller228

ок.

***

Аякс выключает телефон и кладет его вниз экраном на кровать рядом с собой. серьезно, Венти? он буквально шел по улице и нашел «мужчину мечты», который стоял с крутым второкурсником, которого Венти назвал дедом. на что он вообще надеется, говоря это человеку, переехавшему из Снежной буквально три месяца назад? на то, что Чайльд по до боли мутному (зная только то, что он «самый крутой, но позер, когда дело касается современной техники, типа он дед», если быть максимально точным) описанию абсолютно рандомного и неизвестного для него человека скажет «о, я его знаю, зависаем с ним каждый вечер в гей-клубе напротив моего дома, я угощаю его коктейлями, а он мне рассказывает, как его богемный друг сохнет по алкашу, который (о чудо!) буквально только что написал мне, что встретил этого чела и готов на него молиться»? иногда, конечно, Аяксу становится немного жаль своего слегка педиковатого друга (который за эти три месяца их дружбы уже двенадцатый раз ловит гей-панику), но это быстро проходит. слишком быстро. Тарталья смотрит на часы, стоящие на тумбочке, которые вот-вот пробьют 7:00, нехотя встаёт с кровати и начинает собираться непосредственно в школу, где его ждёт ещё пять часов рассуждений о том, насколько прекрасен этот «бог», как его найти, как его зовут, сколько ему лет, кем ему приходится тот самый «дед» и почему это божество не снизошло чтобы поговорить с беднягой Венти, который побоялся подойти. закончив утренние процедуры и наспех нацепив первую попавшуюся под руку футболку и единственные джинсы, Тарталья сразу же направляется в сторону дома Венти, дабы этого микрочелика опять «случайно» не занесло ветерком в бар Дилюка. непосредственно самого Венти с ослепительно сияющими глазами и полностью собранного он встретил на входе во двор самого «Барбатоса». Аякс только завидев Венти уже начал обратный отсчёт до того момента, когда Венти добежит до него (бедняга со своими короткими ножками больше летал, чем бегал, потому что чтобы угнаться за скалой-Чайльдом, ему приходилось чуть ли не садиться на шпагат, чтобы шагать в такт своему высокому другу) и начнет рассказывать о своей новой любви. – привет, бро, ну что, ты готов выслушать этот чудесный рассказ о моей первой любви? – ослепительно улыбается «бард» и Тарталья слушает. серьезно слушает всю эту душещипательную историю, потому что возможно так не кажется, но ради своего нового лучшего друга он готов пойти на все, даже на протяжении 24 часов слушать стоны «Барбатоса» о чудном незнакомце, укравшем его сердце, сказав, что желает ему смерти, когда бедный «бард» врезался в него. ну разве не так начинаются все истории о великой любви, которая способна изменить мир?

***

Чжун Ли просыпается ожидаемо раньше будильника как обычно ровно на тридцать две минуты (Сяо, изредка оставаясь у него дома, все стонал по этому поводу, мол Чжун Ли чересчур идеален), лежит и пялится в потолок, думая над тем, какой сегодня день недели и стоит ли ему идти в университет (или он в третий раз по рассеянности придет туда в воскресенье). после долгих двух с половиной минут размышлений на эту тему, он наконец вспоминает, что сегодня четверг и на пары, к сожалению, ему идти необходимо. он идёт заваривать себе чай и непосредственно собираться в университет. далее следует ряд обыденных действий, после которого «Моракс», полностью готовый к выходу (даже несмотря на то, что выходить ему только через полтора часа), неспешно пьет свой чай, читая сообщения очевидно не спавшего вовсе Сяо.

iwillhaveorder

Доброе утро, Сяо. Позавтракай, пожалуйста.

Мне зайти за тобой?

      all_muted доброе. я поел. благодарю за беспокойство, Чжун Ли. да, зайди, если тебя не затруднит, я буду только за.

iwillhaveorder

Прекрасно, в таком случае, я буду выходить через полчаса.

прочитано Чжун Ли и Сяо знакомы с раннего детства в связи с тесным контактом их семей. разница между ними всего два года, однако достаточно часто «Моракс» ощущает эту разницу, можно сказать, материально. хотя на самом же деле в таких ситуациях роль больше играет то, сколько всего «Алатуса» заставила пережить судьба. Чжун Ли помнит его с детства и, честно говоря, все, что случилось с Сяо за семнадцать лет жизни осталось на нем словно огромный шрам, который они оба предпочитают не трогать. единственное, что осталось в нем неизменным за все годы их дружбы – готовность защитить Чжун Ли, чего бы ему это не стоило. без преувеличения, «Алатус» готов отдать жизнь за «Моракса». Чжун Ли всегда восхищался этим, однако кое-что оставалось неизменным и в нем – желание опекать Сяо, заботиться о нем, словно... старший брат? ему кажется, что данное сравнение не особо подходит сюда, но пускай будет так. в любом случае, Чжун Ли не собирается отказываться от Сяо, даже несмотря на то, что на данный момент «Моракс» учится на втором курсе университета, а «Алатус» – выпускник одиннадцатого класса. это вовсе не мешает беспредельному влечению друг к другу, словно бы они – семья (возможно, так и есть, ведь студент уверен, что нет таких вещей, которые «Алатус» не мог бы ему рассказать). так или иначе, однако медленно время подошло к назначенному сроку выхода старшего и он, накинув свое зимнее пальто и завязав шарф, направился в сторону дома Сяо, который, слава семи, жил в паре минут ходьбы.

***

в квартиру «Алатуса» Чжун Ли входит благодаря своему дубликату ключей, сделанному по желанию самого Сяо. да и сам студент был только рад этой просьбе: после того, как его мать была отправлена на лечение в психиатрическую лечебницу, единственный, кто мог как-либо следить за Сяо был Чжун Ли. «Моракс», наспех повесив пальто на вешалку, которая была полностью свободна от остальных вещей, проходит вглубь квартиры. он видит распахнутую дверь балкона и курящего там «Алатуса» и слегка морщится. – здравствуй, Сяо. я все так же надеюсь, что ты бросишь эту дрянь раньше, чем она сожжёт твои лёгкие. – Чжун Ли проходит в дверной проем между балконом и гостиной и прикрывает глаза. – эта «дрянь» сожжёт мои лёгкие не раньше, чем ты прекратишь говорить так официально. – Сяо докуривает сигарету и, прицелившись, выбрасывает бычок прямо на улицу. Чжун Ли собрался было сделать замечание тому, как нагло он портит экологию, однако решил не придираться к младшему, потому что знал – бесполезно. он внимательно глядит в глаза «Алатуса», а затем сканирует его мешки под глазами и, тяжело вздыхая, произносит: – я очень волнуюсь за тебя. тебе необходимо спать хотя бы несколько часов в сутки, прекрати травить себя, я... Сяо вымученно кивает, не в силах оказывать другу хоть какое-то сопротивление и неспешно уходит в туалет. матери их были близко знакомы, так как являлись бывшими коллегами, однако судьба распорядилась так, что мать Чжун Ли на данный момент работает за границей, а мама Сяо, как и было ранее сказано, была принудительно отправлена на лечение в психиатрическую клинику. отец Чжун Ли скончался, полтора года назад, отец Сяо от него отказался, когда тому было двенадцать – тяжело тащить на себе жену с поставленной врачами депрессией и сына с анорексией. школьник старался никогда не упоминать эту тему в разговорах с кем-то, не просто из-за того что это было его больной темой, а потому что все свое детство он считал отца богом, человеком, на которого можно молиться. а потом это все он же, его любимый папа, разбил, как разбил и губу Сяо, когда тот попытался его остановить. после того вечера «Алатусу» ещё не раз разбивали губы, да и не только губы, конечно. да и не только ему разбивали, по большей части это делал он – как только он смог начать вновь набирать вес и в целом питаться, все, кто по неосторожности кинул презрительный взгляд на Чжун Ли тем же вечером валялись в темных переулках со сломанными носами и прочим неприятным дерьмом, которое мог себе позволить сотворить мелкий школьник, только что переживший рпп и подпитываемый одной только ненавистью к окружающим. а ненависти было много. настолько много, что иногда ему самому казалось, что она способна материалезироваться и предстать перед обидчикам его лучшего друга вместо самого парнишки. он был пропитан ненавистью к людям и миру вокруг него, исключением являлась только мама и сам Чжун Ли. Чжун Ли стал для него богом. его речи были для Сяо молитвой, а сам он – святыня, которую «Алатус» поклялся защитить ценой своей жизни. и Сяо помнит теплые слова, которые вылетали из его рта словно сами по себе, когда двое мальчишек сидели на траве в парке в час ночи, сбежав из домов. и Сяо помнит его сильные руки, вытаскивающие из его волос увядшие цветочки циньсин, приятно (???) спутывая черные-синие локоны между собой. и Сяо помнит его размеренное дыхание и каждый его вздох, который он ловил, лежа на груди у «Моракса», измученный очередными разборками, не в силах подняться. но Сяо не помнит прекрасного лица его, его юного семнадцатилетнего бога.

***

Венти просыпается в полшестого утра и глядит в потолок, не в силах оторвать взгляда и подняться с кровати, чтобы наконец начать собираться. он любил с утра пораньше сходить в круглосуточную кофейню, а затем вернуться домой, чтобы спокойно собираться в школу. он наспех умывается, натягивает свою любимую футболку и идёт в сторону кофейни. возможно, когда-то его комната не была похожа на помойку, ее стены не были завещаны постерами с Bring me the horizon, а на столе не царил хаос, который достоин сравнения с любой приличной свалкой. два года назад на подоконнике стояли глазурные лилии, но, с появлением неожиданно подаренного Декабриана, их скоропостижно пришлось убрать. полка с книгами была обклеена самыми разными наклейками, вплоть до наклеек с бананов, которые он лепил не только на шкаф, но ещё и на лоб (как и, собственно, все адекватные люди). «Барбатос», как его прозвал Чайльд в первый же день их знакомства зачастую не спал ночами, да и в целом, к сожалению, страдал от хронической бессонницы, поэтому если ему удается уснуть, то спит он приблизительно два часа в день. Венти часто говорили либо то, что он раздолбай, либо то, что он словно воплощение настоящего анемо бога, поэтому кличку «Барбатос» он слышал не только от Аякса, но и от других своих знакомых. сам же Венти на высказывания о схожести с божеством просто замолкал и отводил взгляд, так, словно бы его оскорбляли такие суждения. так или иначе, но никто, даже самые близкие друзья, не в курсе того, каким образом юный бард получил свой глаз бога, сам Венти никогда не поднимал эту тему, а других находил нужным жёстко осадить, поэтому можно было быть уверенным, что мальчишка прошел через огромные страдания, прежде чем получил свои способности. зато можно было сразу сказать одну вещь: он превосходно выполняет роль поддержки на поле боя, поэтому даже несмотря на его наплевательское отношение к учебе, он входил в состав элитных бойцов школы, в который на данный момент входит не так уж и много людей. в последние несколько лет он был абсолютно не уверен насчёт того, может ли он доверить кому-то хоть малейшую часть своих переживаний, однако после появления Аякса это стало немного легче, ведь даже если Венти недостаточно верил ему, он в любой момент мог обнять его и поплакать ему в плечо, Тарталья был совсем не против. ведь так? это, должно быть, работает именно так, когда у тебя есть близкие друзья, «Барбатос» был совершенно не уверен в данном суждении, потому что чувство близости с кем-то было для него чуждо. так или иначе, но «бард» нашел того, кто без лишних вопросов будет заплетать ему косы (иногда ему казалось, что Чайльд способен только на это, но, конечно, данное утверждение абсолютно точно лживо, ведь снежанин мог ещё и варить борщ, что капитально меняло суть дела). изначально Венти был удивлен навыком новоиспеченного друга делать такие прически, но позже ему ответили, что Аякс – старший из четырех детей в его семье и у него есть младшая сестричка, с которой он пообещал непременно познакомить мондовца.

***

Мона лежала на груди у Скарамуччи и слушала его размеренное дыхание. сама же она проснулась буквально три минуты назад, поэтому сил встать у нее ещё было недостаточно. впрочем, ей было вполне достаточно того, что она слышала сопение своего любимого парня, глядя закрывающимися глазами в окно, цепляясь за каждую звездочку, что способна была рассмотреть, взглядом. она просто обожала изучать ночное небо, всматриваться в каждое небесное тело, что она видит и представлять, насколько же оно необъятно. иногда только небосвод спасал ее от горьких мыслей, которые, словно пчелы, роились у нее в голове. Мегистус помнит, как впервые словно бы потерялась в пространстве, она не знала, как назвать это состояние, когда она уходила глубоко в себя и могла часами думать, думать, думать, пока не заболит голова и пока она не выплывет из этого омута. в тот день она играла с какой-то из своих подруг (имени она уже, к сожалению, не вспомнит) в песочнице во дворе своего дома. она просто уставилась в одну точку и сидела так ровно семнадцать минут и тридцать восемь секунд, о чем ее позже оповестила та девчонка, с которой они играли. Мона не помнит, что происходит в мире, когда она «вылетает» из сознания, но и не помнит, о чем она думает, однако, можно сказать, это единственное состояние, в котором ей спокойно и в котором она может хотя бы немного расслабиться. пустота успокаивает. в любом случае, теперь-то ей уж точно пора вставать – Скарамучча недовольно захрипел, услышав будильник, и зашевелился, что и заставило Мону вернуться в сознание, к превеликому сожалению. он с закрытыми веками промямлил что-то типа «доброе утро» и так же, не открывая глаз, потянулся к девушке, чтобы поцеловать ее в лоб. каждое утро у них начиналось относительно одинаково, в основном Мона просыпается раньше приблизительно на полчаса, дальше звучит будильник и начинается вся эта утренняя классическая рутина плана обматерить будильник, встать, удариться ногой о тумбочку или что-то ещё, что было в комнате ещё до их появления здесь, но внезапно подвернувшееся под руку (ногу) только сегодня, пойти умыться и позавтракать. пока Скарамучча в ванной комнате, Мона неспеша одевается в школу, в любом случае торопиться им пока что некуда, ведь живут они не так уж и далеко от учебного заведения. полностью одевшись, Мегистус подходит к окну и начинает завязывать свои привычные хвосты (девушка не особо любила ходить с распущенными волосами, с хвостами ей в разы удобнее), продолжая наблюдать за тем, как небо потихоньку светлеет. на самом деле, это была ее нелюбимая часть – пролитие своих чересчур ярких лучей солнца на небо, звёзды становились практически не видны и меркли на фоне одной звёздочки, разве это интересно? солнце ведь так или иначе, а изучено ею вдоль и поперек, осталось только слетать на него и походить по его поверхности, хотя это было немного проблематично. гораздо же привлекательнее была для нее перспектива изучать каждый раз новую звёздочку, новый для нее источник света, о котором она не знала буквально ничего. однако таковы были законы этого мира, поэтому изучение звёзд заканчивалось слишком быстро, можно сказать, почти не начавшись. радовало только то, что Скарамучча не был одним из тех, кто издевался над ней из-за ее «скучного» увлечения. были и те, кто интересовался Моной лишь в плане ее тела или лица, совершенно забывая о том, что она – отдельная личность (впрочем, так сейчас абсолютно со всеми, ничего удивительного в этом нет) и это оскорбляло ее. в общем, Мегистус была полностью уверена в выборе своего парня, потому что именно Скарамучча заставляет ее чувствовать себя живой. и дело даже не в том, что он так или иначе доставляет ей удовольствие в плане интимной близости, речь идёт исключительно о том, что как бы ни звучали эти слова, но то, что между ними – любовь и они оба докажут это.

***

он бежит, бежит, бежит и путается в своих же ногах, останавливается, опёршись рукой об обжигающую холодом бетонную стену, которая по ощущениям вот-вот провалится. спутанные грязные волосы больно мешаются, но заплести их возможности нет – пальцы словно окаменели. он переводит дыхание, ловит ртом воздух, словно рыба, выброшенная на сушу. в нос резко бьёт какой-то запах табака вперемешку с чем-то омерзительным (он мог бы сказать, что запах похож на тот, что исходит от гниющих трупов, но он никогда не чувствовал этого запаха, поэтому он вернётся к рассуждениям об этом чуть позже). он продолжает идти, еле переставляя ноги в попытках не свалиться, придерживается стен руками, стараясь не обращать внимания на ноющую боль во всем теле. и видит он свет. свет этот слепит его глаза, но он не желает зажмурить глаза в страхе, что свет пропадет, последний луч света, подаренный ему Селестией. и видит он поле цветов, тех самых, что дарил ему он. и видит он силуэт человека, его человека. он протягивает вперёд руку, не боясь, что эта рука так и останется висеть во внезапно потяжелевшем воздухе, ведь ему протягивают руку в ответ. и не чувствует более зловонного запаха он, а чувствует благовония цветов, чувствует благовония цветов сесилий.