Легенда о Антепенсаре и о Великом Тройном Пламени

      У меня есть две новости: одна хорошая и ещё одна немного нехорошая — она почти хорошая, но вот всё-таки есть в ней что-то такое, что делает её немного нехорошей. Она не плохая, ни в коем случае, нет! Просто немного нехорошая. Но всё равно заранее попрошу вас не злиться. Хорошая новость заключается в том, что Антепенсару удалось успешно похитить Великое Тройное Пламя из храма Великого Тройного Пламени, куда Трифпир поместил его, не боясь, что кто-то сможет украсть его, ведь «Пламя можно передать только по доброй воле». Плохая, то есть, немного нехорошая новость заключается в том, что Антепенсару удалось успешно похитить Великое Тройное Пламя, которое может быть передано только по доброй воле его обладателя, в то время, как мы с вами ворошили прошлое. Впредь я постараюсь более тщательно рассчитывать время, чтобы вам впредь не приходилось получать таких немного нехороших новостей.       К тому, что произошло в храме, мы непременно вернёмся когда-нибудь потом, так как когда-нибудь потом это будет необходимо для понимания происходящего. Сейчас же вернёмся к тому моменту, к которому успели кончить рассказ о прошлом. А именно застанем Трифпира днём в искрящем золотом дворце, всерьёз задумавшегося о своём сне.       Что снилось ему? Какое совпадение! Именно то, что я имел честь рассказывать в предыдущей главе! Конечно, сны часто всё преувеличивают, будто человек с температурой 36.7, ищущий ручку и листочек для завещания; но в целом преувеличения из сна Трифпира не настолько критичны, чтобы заставлять вас читать одно и то же по нескольку раз.       После сна Трифпир отчаянно напрягал память, чтобы в мелочах вспомнить свою последнюю встречу с Витой.       «Вита был богом больших эмоций, он был братом с большой буквы. Ну так не мог же он тогда так спокойно отреагировать на смерть Реста, не мог… Может они поссорились накануне? Всё равно не мог — он бы заплакал даже после моей смерти… Может я просто не заметил? Может он и не был спокоен? Нич-чев-во не понимаю…»       Трифпир был уверен, что Вита, вероятнее всего, должен был бы сильно раздосадоваться, сильно разозлиться, сильно ужаснуться — в общем, проявить любые эмоции человека, потерявшего любимого брата из-за второго любимого брата, но проявить их со свойственной ему особенностью пресильно проявлять любые эмоции.       «Подавил, чтобы смочь дать отпор? — всерьёз задумался Трифпир, — Да, конечно! — тут же отругал он себя, — Вита и подавление эмоций! Вита! И подавление эмоций! Браво!»       Трифпир вытер пот со лба и поджал губы так, как первоклассник, которого только что застыдили перед всем классом за какую-то сказанную глупость, и близко не стоящую рядом с правильным ответом.       «Трон совсем свёл тебя с ума, старичок, да? Совсем не соображаешь уже, — подумал он и невольно усмехнулся с сожалением и грустью. — Стоило оно того, чтобы убивать братьев? Стоило убивать братьев ради того, чтобы трястись, как смертный, опасаясь, что в любой момент кто-то может покуситься на тебя и на твою жизнь? ради того, чтобы бояться за себя? за свою жизнь? за жизнь… — не успел спросить он себя, потому что услышал, как за спиной открывается дверь.       Он обернулся и грустно улыбнулся: «Да… за твою жизнь».       — Да, милая? — постарался Трифпир без подрагивания в голосе окликнуть свою дочь и пошёл ей навстречу, чтобы обнять.       Они встретились. Трифпир обнял свою дочурку. Он не почувствовал того тепла, какое возникает во время объятий двух любящих друг друга людей, зато он сам себе его придумал. Чмокнул Беллу в лоб, погладил по волосам, красным, как кровь, в которую попало две или три капли молока, потрогал маленькие аленькие рожки и искренне ей улыбнулся. Белла была холодна и отстранённа, как расстроенный человек, совсем выбившийся из колеи. Для неё это было обычное состояние, однако расстроена она ничем не была. Для отца же она всё равно была самым ярким и тёплым солнышком, самой красивой и благоухающей розочкой, самым дорогим и бесценным сокровищем. Её он ценил больше, чем ценил Великое Тройное Пламя.       — Пламени нет, — слова порывом ветра слетели с уст Беллы и сдули улыбку с лица Трифпира. Они прозвучали так, как звучит бьющийся о себя же лёд. Белла произнесла их, не моргнув, не дёрнувшись, не выразив какого-либо участия, будто бы ей вовсе было всё равно.       По Трифпиру промчался дребезжащий холодок и глаз раскрылся шире.       — Что? — спросил бог быстро и неуверенно, надеясь, что ему послышалось.       — Я проходила мимо храма: пламени нет, — так же безучастно ответила Белла.       — То есть как нет?       В голову Трифпира словно что-то вдарило, ноги подкосились, и он ощутил то чувство, которое испытывает арахнафоб, увидевший тарантула прямо перед носом. Если бы не самообладание, то так и упал бы в обморок. В глазе то и дело темнело, светлело и темнело по новой.       — Что же, как же, как… — бормотал Трифпир, отходя и попутно пытаясь урегулировать участившееся дыхание, — Об этом ещё кто-нибудь знает? — боле мене твёрдо обратился он к Белле.       Она пожала плечами и приподняла брови.       Трифпир негромко прохрипел кое-что неприличное и попросил:       — Так… Белла, прикажи закрыть храм. А ещё лучше сама закрой. Прошу тебя, пожалуйста, эт…       — Хорошо, — безразлично ответила Белла. — Туда вообще кто-нибудь ходит, чтобы так переживать?       — Ну как же? — взволнованно завёл Трифпир, подняв глаз, как задумавшийся человек, — Я хожу, ты вот была, Филия хо…       Его голос затих.       — Филия! — Трифпир намеревался крикнуть как можно громче, но до трескучего хрипа сорвал голос, — Филия! — сказал он, держась за горло, — Филия!       Белла с недопониманием подняла бровь на отца. Тот криво ухмыльнулся, высоко подняв брови и выкатив глаз.       — Иди, Белла, — поторопил он дочь, — иди быстрее, храм всё ещё открыт. Никто не должен узнать о том, что Пламени нет, никто, особенно Филия — он сделал тревожную паузу. — Иначе и ты, и я — мы в большооой опасности.       Дочь скептически вдохнула и развернулась, чтобы уйти. Трифпир вдруг крепко прижался к ней со спины и еле сдержал навернувшиеся слёзы.       — Всё в порядке, не волнуйся за меня, иди, — погладил по голове он и прошептал так, будто бы Белла до этого спросила у него: «А что же ты? Вдруг, пока меня не будет, что-то случится? Тебе не страшно?».       Она аккуратно, но резко освободилась от отцовских рук и отправилась к дверям.       — Если увидишь Филию — прикажи ей немедленно явиться ко мне! — крикнул Трифпир в след и, когда дверь захлопнулась, от бессилья упал на пол.       «Что, если Пламя после смерти хозяина всё же передаётся наследнику? — трясся он, — Но как-то же я их использовал, даже если они принадлежат не мне? Почему всё это происходит со мной…»       Трифпир испустил глухой стон и прошептал сам себе:       — Надо привести себя в порядок. Никто не должен увидеть меня в таком виде, никто не должен увидеть, что я боюсь, никто не должен… — он не закончил.       Пока Трифпира одолевали самые страшные мысли и предположения, Белла нисколько не спеша шла к храму Великого Тройного Пламени. По дороге она встретила Филию.       — Здравствуй, Белла. Куда идёшь? — поинтересовалась она, чем в любой другой раз скорее всего неслабо раздразила бы Беллу.       — А, я? Я в храм Великого Тройного Пламени, а ты?       Филия улыбнулась и кивнула так, будто бы говорила: «А куда же, в самом деле, тебе ещё идти».       — Я тоже.       Белла надеялась, что Филия именно так и ответит.       — Да? Надо же, как совпало! Тогда можно я попрошу тебя закрыть храм?       — Закрыть храм? Зачем?       — Я не знаю. Отец попросил.       Филия посмотрела под ноги и слегка прищурилась.       — Странно это как-то.       — Да, мне тоже так кажется, — согласилась Белла. — Так ты закроешь? Просто у меня дела, а тебе как раз по пути.       — Ну, ладно, закрою, — Филия пожала плечами.       — Спасибо тебе, — Белла даже немного приобняла Филию, изображая искреннюю благодарность. — Ещё отец просил тебя зайти к нему.       Филия тихо фыркнула.       — Что ж, зайду, если ему так надо. После того, как храм закрою. И удачи тебе, с делами.       — Спасибо.       Беллу всегда раздражала эта вежливость оттого больше, что она была неподдельной и шла от души. Даже к Трифпиру, несмотря на всё, что было между ними, Филия относилась по-людски. Белла в самом деле не понимала, как так можно: как можно не унижать того, кто тебе не нравится; как можно не устраивать ему подлых гадостей; как в принципе можно к любой, даже самой тварской твари относиться по-человечески, не желать страданий или смерти ей и всем её близким, не устраивать над ней самосуд, а желать лишь правосудия, «для которого все равны».       «Скорее всего это Витовское» — всегда объясняла себе и своему недоумению Белла и смотрела свысока на Филию, на её дочь и отца. Последнего она, кстати, лично не знала, так как родилась после его смерти. Но знала его по тому, как о нём рассказывали те, кто знал его лично, и откровенно не понимала его методов и взглядов на жизнь. Трифпировские ей явно были ближе. Однако она до последнего не желала действовать в открытую, как её отец, а предпочитала скрытность.       Белла была довольно молода, но не настолько, насколько молодой её видел Трифпир. Для него она всегда была слабой беззащитной малышкой, нежным цветочком, навредить которому может любая неправильно пролетевшая мимо пылинка. Примерно так видят своих детей современные мамаши, ратующие за вычёркивание «Муму» из школьной программы по литературе, ведь там топят собачку а это сильно навредит хрупкой ещё неокрепшей детской психике, и мамаши, считающие, что возрастное ограничение 18+ на книге из-за одного-единственного поцелуя за все шестьсот страниц — это нормально и даже необходимо. И, как и подавляющее большинство современных детей, чьих мамаш мы упомянули, Белла не была столь чистой и невинной, как о ней думали. В ней бурлила такая мощь, какая помогла Александру Македонскому завоевать полмира, в ней язвила такая подлость, какая помогает узурпаторам захватывать и удерживать власть, сохраняя вид законности, наконец в ней господствовало такое хладнокровие, какое помогает палачу лишить человека жизни и не быть съеденным собственной совестью. Она бы даже смогла сама покорить какие-нибудь полмира, захватить где-нибудь какую-нибудь власть и вдобавок лишить кого-нибудь жизни; но пока что она этим не занималась. По крайней мере, если она этим и занималась, то об этом точно никто не знал, как до поры до времени не будете знать и вы.