Broken

Николь повернула ключ в зажигании, заглушая мотор. То, что пару минут назад ей казалось всего лишь завершением всего того кошмара, что свалился на нее в этот день, вдруг стало казаться чистым безумием. К ней внезапно пришло осознание того, что даже смерть не сможет избавить её от всей этой боли, — она станет всего лишь ещё одной жертвой ненависти, ещё одной неприкаянной душой в этих стенах. Девушка открыла дверь машины и закашлялась. Сейчас ей вдруг как никогда захотелось жить — жить вопреки всему. Она все еще сидела на водительском сидении, держась одной рукой за руль, пока ее дыхание не выровнялось. В другой — она по-прежнему сжимала розовую зубную пластину. Металлические винты до боли впивались ей в кожу, но она будто бы этого не чувствовала. Эта вещь была словно память о той девушке, которой она так завидовала в прошлом, но все же которая, несмотря ни на что, не заслужила той страшной участи. Николь медленно перевела взгляд влево. Сквозь открытую дверь был виден тёмный силуэт ржавеющей машины. Мама. Самый близкий человек, самый любящий и заботливый. Николь до сих пор не могла поверить в то, что её мать смогла взять на душу такой тяжкий грех. Однако теперь было очевидно, почему мать бросила заниматься церковью, когда они переехали отсюда. Было понятно и то, что она никогда не хотела говорить о прошлом, об отце, а также это объясняло ее странное решение отдать деньги, вырученные с продажи отеля, семье любовницы своего мужа. Теперь все вставало на свои места. Но все же у девушки до сих пор в голове не укладывался тот факт, что все эти десять лет она жила с убийцей и этой убийцей была ее мать. Девушка перевела взгляд на лобовое стекло, сквозь которое был еле различим в темноте красный мотоцикл. Папа. Столько воспоминаний было связано с этим человеком. Всё своё детство маленькая Николь ходила за ним по пятам, вслушиваясь в каждое его слово. Отец во всем был для неё примером. Она восхищалась им. А сама, пусть и после всего случившегося, даже не приехала на его похороны попрощаться с ним. Она чуть опустила взгляд, на руль, потому что ей не хватало духу взглянуть на соседнее сидение, на котором одиноко лежала серая телефонная трубка. Ирвин. В её голове до сих пор звучал его срывающийся голос, и, пожалуй, сейчас это приносило ей самую острую боль. Николь уже смирилась со смертью родителей, пережила эти потери, оставив это уже в прошлом, но невыносимо больно быть беспомощным свидетелем ухода человека, к которому тянулась каждая клеточка тела. Она словно потеряла важную часть себя. Так странно. Когда она успела так привязаться к нему? Чувство вины выжигало Николь изнутри. Она должна была, нет, она была просто обязана остановить его, убедить остаться, найти нужные слова, сделать хоть что-то. Но она не смогла… Почему он не позволил себе помочь? Почему он не позволил спасти себя? К горлу подступал комок горечи. Николь медленно вздохнула и, всё тем же невидящим взглядом смотря на руль, прикоснулась к трубке рукой. Шершавый серый пластик был холодным, отталкивающим и чужим. Так глупо. Ведь даже если бы она изо всех сил напрягла свою память, вряд ли вспомнила бы, как выглядел тот мальчишка из ее детства, что всегда оставался в тени своей сестры. И уж тем более Николь не могла представить, как выглядел тот, с кем она разговаривала все эти дни, что провела в отеле. Одного только его голоса ей было достаточно. Так мало и так много. Но если он был для неё всего лишь голосом в телефонной трубке, почему же тогда так больно внутри? Почувствовав, как слёзы подкатывают к горлу, Николь выскочила из машины. Быстрым шагом она почти дошла до выхода, но вдруг остановилась. Она задумалась лишь на мгновение, а затем, вернувшись обратно к машине, забрала с переднего сиденья серую телефонную трубку. Она не смогла ее оставить. Пусть теперь она казалась мертвой и холодной, пусть она никогда больше не услышит из динамика знакомый голос, но без этой трубки одиночество представлялось ей еще более невыносимым. Все то время, что Николь провела в отеле, эта она всегда была с ней. Но тогда она казалась ей живой и теплой, как и тот человек, что был на том конце их этой странной телефонной связи. Даже просто держать её в руке казалось настолько естественным, что без этого девушке словно не хватало какой-то важной части тела. Это ведь так странно, да? Обрести за прошедшие всего лишь какие-то девять дней настолько сильную эмоциональную связь, что с трудом можно было представить себе, каких титанических усилий будет стоить ей все забыть и продолжить жить как ни в чём не бывало. Его имя всплывало у нее в голове снова и снова, даже против её воли. Ей хотелось его звать. Ей хотелось представить, что он все еще рядом, пусть и где-то далеко. Ведь так это и было все это время. Слишком близко и слишком далеко. Во всех смыслах. Николь бездумно поднесла трубку к уху, и та отозвалась уже привычным трещащим писком, от которого болезненно сжималось сердце. — Я ненавижу тебя! — сказала она вполголоса, однако в ответ услышала лишь несколько коротких гудков. На что она рассчитывала? Девушка глубоко вздохнула, изо всех сил сдерживая подступающие к горлу слезы. Они все считали её сильной. Черта с два. Она никогда ещё не чувствовала себя настолько беспомощной. Николь поднималась по лестнице, не особо разбирая дороги. Какая теперь разница, куда идти? Но все же неторопливое движение вперёд успокаивало и прогоняло ощущение, что она вот-вот увязнет в болоте из воспоминаний, одиночества и боли. Теперь она совершенно одна. Николь, кажется, только сейчас поистине осознала, что стала полноправной владелицей этого огромного старого отеля: от монументальных стен до древних исторических музейных экспонатов, от огромных пустынных залов до маленьких кладовых, от многолетней славы до огромной трагедии, случившейся в этих стенах. Всё это теперь принадлежало ей. И девушка почувствовала, что это место её больше не пугает, ведь это место, где прошло её детство, где она была счастлива, — единственное место в мире, которое она по праву может называть домом. *** В, казалось бы, пустом здании было слышно множество различных звуков: скрип деревянных половиц, гуляющий по вентиляции ветер, гул электрогенератора и бурлящее шипение системы отопления. Этот старый отель видимо жил уже какой-то своей жизнью. Николь не перестала слышать все это, но этот шум за все эти дни, что она тут провела, стал уже настолько привычным, что девушка почти перестала обращать на него внимание. Но теперь её привлёк какой-то иной звук: другой, чужеродный. Это было похоже на хлопнувшую где-то дверь. Николь тут же замерла, а сердце, кажется, пропустило удар. Затаив дыхание, девушка взялась за ручку двери, ведущей в главный холл. Она не боялась, нет, просто вдруг отчетливо ощутила какое-то странное чувство, которое всеми силами пыталась отогнать. Николь толкнула деревянную дверь, входя в просторный холл, но она не успела сделать и пары шагов, как буквально приросла к месту, а из ее внезапно ослабевшей руки выпала телефонная трубка. Она, скорее всего, разбилась, но девушка не обратила на это внимания, как и мужчина, который устало склонился над стойкой регистрации. Кажется, что прошла целая вечность, прежде чем ее мысли стали вновь ей принадлежать. Честно говоря, в этом отеле, что отрезан от мира на много километров вокруг, Николь была готова с большей вероятностью увидеть призрака, чем живого человека. Может, она просто сходит с ума? Как и её отец, который утверждал, что все еще видит девушку, давно уже умершую. И даже если она не совсем ещё свихнулась, то, вероятно, была к этому близка. Она несмело сделала первый шаг, потом ещё и ещё, не сводя с него глаз, боясь, что он исчезнет, растворится в воздухе, словно привидение, словно игра ее воспаленного сознания. Мужчина стоял к ней боком, поэтому Николь не видела его лица. А даже если бы и видела, что бы это изменило? Это ведь мог быть кто угодно: назойливый адвокат, человек из спасательной службы, случайный турист, попавший в метель, да мало ли кто еще. Всё внутри нее кричало и пыталось заглушить обезумевшую надежду. Это мог быть кто угодно, но она, совершенно неосознанно, произнесла родное до боли имя. — Ирвин? Мужчина, даже зная о ее присутствии, не спешил оборачиваться. Но, когда он всё же поднял на нее глаза и их взгляды встретились, внутри у девушки что-то с треском рухнуло. Она его узнала. Николь не понимала, как такое возможно, ведь они встречались последний раз, словно в прошлой жизни, и, даже разговаривая с ним по телефону, она не могла представить его лицо, но сейчас каждая клеточка ее тела чувствовала, что это он. Одна часть ее сейчас словно светилась изнутри, шепча ей: «Это он! Он жив! Он рядом!» Другая же часть видела в его взгляде всю бесконечную усталость, отчаяние и боль, что камнем висели над ним все эти годы. Ирвин несколько секунд просто смотрел на девушку, а потом, устало улыбнувшись, произнес: — Привет, Николь. Звук его голоса, не искаженного динамиком телефона, больно резанул по сердцу, так же больно, как и смириться с тем, что она могла больше никогда его не услышать. — «Привет, Николь»? — Она не узнала свой голос, словно эти слова произносил за нее кто-то другой. — Ты… ты серьезно? — она улыбнулась какой-то безумной улыбкой — Я не… — и больше не смогла продолжить фразу: нарастающий ком в горле мешал говорить и, кажется, даже дышать. И хотя Николь отчетливо чувствовала в себе желание его ударить, вместо этого она, подавшись вперед, уткнулась лицом в мужское плечо. Ирвин не оттолкнул ее, однако и не обнял в ответ. От него всё ещё веяло холодом, и девушка чувствовала мелкую дрожь в его теле. Его тёмно-зеленый свитер был все еще заледеневшим, и Николь ощущала, как острые льдинки тут же таяли под ее пальцами. От него пахло пылью и плесенью, а еще чем-то до боли знакомым, что неосознанно пробуждало в ней детские воспоминания. И все же девушка понимала, что с трудом может представить этого человека, легкомысленно щебечущего с ней о погоде, о какой-нибудь давней и нелепой ситуации из прошлого и тем более смеющегося с ее глупой шутки. Каких усилий стоило ему все это выдержать? Сколько вынести боли в погоне за призрачной надеждой? Николь не хотела думать о том, что тот, кто делал вид, что интересуется её жизнью, на самом деле всё про неё знал. Про ее школу, про университет, про её хоккейное прошлое. И хотя она уже знала, сколько лжи и притворства было в его словах, но она отказывалась верить в то, что абсолютно все его слова были ложью. Как бы она ни хотела это отрицать, но все же она понимала, что все это время на самом деле верила ему и во весь этот хладнокровно спланированный спектакль для одного зрителя. Представление было сыграно актером идеально, да так, что ей почти удалось влюбиться в него. Только вот… в него ли? Мужчина внезапно прижал девушку к себе, касаясь холодными руками её спины. Холод его рук чувствовался даже сквозь одежду. — Прости меня… Я… Я не смог… — его голос был настолько тихим, что вряд ли его услышал кто-нибудь, даже находясь в двух шагах. Николь, еще сильнее прижавшись к нему, была больше не в силах сдерживать подступающие к горлу слезы. Она зарыдала, искренне, горько и надрывно. Сколько времени она старалась быть сильной? День? Неделю? Год? Или же все те десять лет, что она провела вдали от дома? Она не плакала ни на похоронах матери, ни тогда, когда узнала о смерти отца. Не было слёз и когда она думала, что и Ирвин оставил ее. Слёз не было, была лишь пустота в душе, сравнимая по масштабу лишь с чёрной дырой. Та пустота, что и толкнула её на тот безрассудный и отчаянный шаг. И теперь, в этот самый момент, она позволила себе эту слабость. Девушка снова и снова произносила его имя, словно всё ещё не веря в то, что он рядом, в то, что это действительно он. Пусть все его слова были ложью, но сейчас ей как никогда нужна была эта ложь. Им обоим нужна — Николь хотелось в это верить. — Я тоже. *** Позже, намного позже, Николь поняла, о чём говорил ей отец на той прощальной записи со старого проектора. Любовь… Она действительно есть, потому что другого объяснения у Николь не было, почему двум отчаявшимся людям, которые стояли на краю пропасти, вдруг как никогда захотелось жить. Ей хотелось верить, что именно любовь остановила их и не дала им обоим сделать тот самый последний шаг в пустоту. И пусть их любовь не была подобна яркой вспышке: она неспешно рождалась из боли и вопреки любому здравому смыслу; она росла, расцветала и становилась сильнее. И пусть чувства порой сплетались в невообразимый спутанный клубок, распутать его могли только они сами. Первый приснившийся кошмар, первая нежность, первое утешение, первый поцелуй, первый нервный срыв, первые, самые важные слова, первая истерика, первый стук в чужую дверь, первая ночь без кошмаров, первое расставание, первые слёзы, первая бессонница, первая близость, первое обещание. Впереди у них было много того, чему они должны были научиться, что принять, а что-то открыть для себя заново. Ведь вопреки всему тому, что произошло, несмотря на всё то что они пережили, они выбрали жизнь.