В ночи воспеть твой образ я желаю

Сквозь широкое окно на пол разливаются солнечные пятна; сначала несмело, растекаясь по вишнёвым половицам будто капля акварели, а потом — Цзян Чэну кажется, и минуты не прошло — уже весь кабинет обласкан утренним мороком. Помассировав лоб, Цзян Чэн отвлекается от стопки писем, уже не умещающейся на рабочем столе, и смотрит, как в лучах света кружатся подсвечивающиеся пылинки. Он не спал всю ночь; давно отгорели благовония гераней, привезённые из Гусу старшим помощником — для тонуса организма и снятия головных болей. В болотистых и водянистых почвах близ Юньмэна герани расти не желали, чему Цзян Чэн рад — иначе пресытился бы мягким терпким ароматом. Но слабый-слабый гераниевый вкус всё ещё струится в застоявшемся воздухе. Цзян Чэну жаль отпускать этот запах, но он всё же распахивает окно, и его захватывает лёгкой волной нагревающегося воздуха. Подставив лицо солнцу, Цзян Чэн жмурится, в глаза как песка насыпали — мелкое крошево раздражает их уголки, будто впитывая всю влагу; фантомное ощущение столь сильно, что Цзян Чэн почти позволяет себе задремать перед окном, оставив все важные и не очень дела на растерзание самому себе, но выспавшемуся. Ему всё это претит: дрязги за подконтрольные территории, грызня мелких орденов. Да послать бы всё к чертям и подпалить бы пограничье с Хунань! Купеческие суды за товарооборот между Юньмэном и Мэйшанем через территории какого-то замшелого безвестного клана ведутся второй год, и совать в них нос Цзян Чэн не желает. Но богат ли выбор? Он должен разобраться со всем побыстрее, иначе на то, что действительно желает Цзян Чэн, времени не останется совсем, ведь в последнее время последние крупицы свободы уходят на один лишь сон. Не то чтобы Цзян Чэн не привык к бумажной работе, наоборот: сызмальства его готовили к тому, что в конечном итоге ему придётся перенять у отца бразды правления орденом. В то время, как Вэй Усянь мог посвятить весь день дурачествам на пристани, прогулкам по городу и ухлёстыванию за девчонками, Цзянь Чэну нужно было учиться. Учёба эта была не такой строгой и бесполезной, как в Гусу Лань. Тем не менее, от занудства присланного самолично госпожой Юй наставника Цзян Чэн лишь мечтал поскорее оказаться где угодно, кроме соседних с отцовским кабинетом покоев. Поначалу Цзян Чэн изучал архивы: как вёл дела отец, как отец его отца. Стена предков вырастала перед Цзян Чэном стопками учётных книг, свитков и писем — пришлось привыкать к затхлому запаху архивной пыли. До обидного чесался нос и собиралась над верхней губой солёная влага. Раздражалось тело, противилось нещадно затёкшей спине, покрасневшим глазам, сухости в лёгких и горле. После архивов Цзян Чэн отвечал на вопросы наставника, вёл с ними беседы — тот отыгрывал роль то решившего торговать на территории ордена купца, то бродячего заклинателя, что хотел вступить под знамёна Юньмэн Цзян, то феодала, то вассала. Ролей было много, и Цзян Чэну пришлось разбираться с ворохом выдуманных проблем, которые, впрочем, так или иначе коснутся его в будущем. Вскоре ему разрешили иметь дело и с проблемами насущными: Цзян Чэн под чутким руководством решал поставленные задачи с попеременным успехом; никто его не винил, если он ошибался. Совсем изредка в глазах отца Цзян Чэн видел нечто, похожее на родительскую гордость за успехи ребёнка. Чаще похвала была поверхностной, что оставляло неприятный осадок и переводило его смиренное настроение в гневливое — неужели он был настолько плох как наследник? Во времена учёбы в Облачных Глубинах, пользуясь случаем, Цзян Чэн поинтересовался у присутствующих там наследников других орденов, как проходила их подготовка. Ответы разнились от мелочи к мелочи, но основы оставались неизменны: на них понемногу перекладывали ответственность, обязывая отвечать на прошения, после — посещать собрания орденов, иногда — выступать от лица главы. Тогда Цзян Чэн был ещё слишком юн, чтобы выступать от лица главы — но кого это интересовало? Пристань Лотоса истлела на глазах. Ему не довелось отбывать на мероприятия, где нужно было бы отыгрывать свою роль, а всё, чему он научился — выбирать кисть и вежливо отказывать. Чем тоньше кисть, тем быстрее и острее из-под неё высекались растёртой тушью иероглифы: для тех писем, что требовали срочности или не имели юридической силы. Для официальных, чинных ответов приходилось брать кисть тяжелее, сидеть над ответом дольше, тщательнее продумывать его содержание. В то время Вэй Усянь постоянно мельтешил чернильной тенью за окном, отвлекая Цзян Чэна от, бесспорно, важных дел. Голос Вэй Усяня всегда был где-то рядом, будто тот стоял за спиной, подначивая бросить нудное корпение над бумагами и отправиться с ним. Неважно, куда — на озёра, распугивать нечисть или нырять, раскапывая илистое дно в поисках «сокровищ», в город — на фестивали или в питейные заведения, расспрашивать местных о новеньких слухах или старых, уже заученных легендах. Неважно, куда, но Цзян Чэн хотел бы с ним сбежать. Вэй Усянь всегда был простоват, но затейлив, и озорство его не оставляло равнодушным даже Цзян Чэна. А после сбегать было неоткуда. И даже если бы Цзян Чэн был согласен перечитывать в тысячный раз потрёпанный свиток с основами этикета для высокопоставленных заклинателей, ничего бы не изменилось. Ничто не смогло бы растянуть душные — летним зноем и бумажной пылью — деньки, когда ещё можно было бы отлынивать от прямых обязанностей наследника главы великого ордена. Всё закончилось в год, посвящённый Выстрелу в солнце. И все эти события, произошедшие в какой-то короткий — для бесконечно совершенствующихся заклинателей — миг, для Цзян Чэна растянулись на годы. Вместо того, чтобы высмеивать наставника с его дурацкими заданиями, приходилось самому сортировать корреспонденцию, вместо ночных побегов с Вэй Усянем к стрельбищам нужно было под всполохами свеч отправлять запросы о помощи в другие ордены, разбираться с феодалами. Последним всё не терпелось отхватить из-под носа ордена Цзян кусочек Юньмэна, как дерзко! Купцы не хотели соглашаться с системой налогов, которую Цзян Фэнмянь так и не успел реконструировать после минувшего десять лет назад кризиса. Когда всё было плохо, но не настолько, чтобы быть предвестием конца света, Цзян Чэн активно занимался восстановлением резиденции ордена: наймом рабочих — кузнецов, ткачей да плотников; размещением где-то приглашённых адептов — отчего-то из Мэйшань Юй вызвалась аж дюжина заклинателей, и Цзян Чэн знал, что вряд ли его тётушка была так добра, что сама отправила их на подмогу; решением вопросов о сиротском приюте — после бойни в Пристани Лотоса многие дети заклинателей и прислуги оказались без опеки и крыши над головой. Когда всё было плохо, но не настолько, чтобы быть предвестием конца света, Вэй Усянь помогал, как мог, — поначалу, но ему быстро наскучила бытность главы ордена. Его нахождение рядом с Цзян Чэном оказалось равносильным нахождению в библиотеке Гусу Лань — пыль, пергамент, почерневшие пальцы и неразвеиваемая скука. Помощь сродни наказанию. И Цзян Чэн позволил себе его отпустить, найдя для Вэй Усяня дело по душе: для сиротского приюта нужно было выбрать место, отобрать персонал, организовать управление, помочь с закупками. После возвращения денег и артефактов — в точности до последней медной монеты, спасибо переписи богатств, составленной самолично адептами Вэнь, — положение бедственным не казалось, конечно, но чрезмерные траты всё же пресечь не удалось. Цзян Чэн не собирался экономить на самом дорогом — на доме. Ему помогли, неожиданно, Не Хуайсан и Лань Сичэнь. Если первый больше путался под ногами — от вывалившегося из цянькуня количества тканей, — то второй, несмотря на положение резиденции собственного ордена, отослал к нему своего личного помощника, старейшину и нескольких старших адептов, которым можно было доверять в вопросах второстепенной важности. Тогда и бумажной работы стало меньше. Не Хуайсан рассказывал, что уговорил своего брата прислать пару рабочих рук, самолично посоветовал Цзян Чэну некоторых искусных ткачей. Пришлось затянуть пояса, но вскоре над Пристанью Лотоса вновь развевался пурпур знамён. И спустя год после Аннигиляции Солнца в Пристань Лотоса вернулся последний адепт из тех, что были при ордене ещё когда во главе стоял Цзян Фэнмянь. Таких осталось меньше сотни. Они приезжали как получалось; задерживались из-за того, что слухи в местах, где они оказывались, доходили поздно — сам Выстрел в солнце с Цзян Чэном прошли лишь единицы. Кто-то залечивал раны, полученные на ночных охотах, кто-то временно пребывал в одеждах других орденов. Кто-то дезертировал, но сдался с повинной — таких Цзян Чэн понимал, ни у кого из них не было достаточно умения ни в одиночку, ни вместе, перевернуть ход бойни в Пристани Лотоса. Но все — вернулись. Все, до единого. Цзян Чэн помнил их всех — пусть не по именам, но по лицам. И ночами, когда он не мог заснуть, уже выполнив поставленный собою объём работы на день, перебирал их эмоции по возвращении, кончиками пальцев поглаживая рукоять забытого Вэй Усянем Суйбяня. Цзян Чэн скорбел. Никто не мог сгладить беснующиеся остроты его скорби — ни брат, ни сестра. Цзян Чэн молился. Приходил в кромешной тьме к храму предков, не зажигая ни огненных талисманов, ни свеч — лишь благовония. Цзян Чэн устал. Вспять время не вернуть. Теперь над ним никого не было — никто не пожурит, не наставит, не осудит и не прикажет. Он сам себе хозяин. И не только себе — вся Пристань Лотоса, весь Юньмэн, вся провинция Хубэй теперь принадлежит ему, как бы ни противились феодалы. Власть феодалов, превосходящая власть императора, никогда не могла преодолеть власть, сосредоточенную в руках того заклинателя, что возглавляет великий орден. А на совете всех орденов и кланов, расположившихся в Хубэй, Цзян Чэн заявил: как бы ни поблёкло величие Юньмэн Цзян, вы всё ещё и рядом не стоите с его историей и силой. Никто не возразил: ни говорливый толстяк из Аньлу Фу, ни кичащийся родословной горбоносый из Инчэн Фань. И вскоре феодалы отступили, поняв, что держащий под контролем остальных глав орденов и кланов Хубэя Цзян Чэн своего не упустит. Смилостивьтесь, боги, тогда ему не было и двадцати — он и одной десятой своей жизни не прожил, а уже должен был сделать так много. Цзян Яньли и Вэй Усянь скрашивали его будни; они скрывались в беседке у самого дальнего от резиденции озера, всего-то от обязанностей, а, казалось — от всего мира. Обсуждали будни, дураков и толстосумов, сирот и младших адептов, строили планы, как поступить на следующий день. Распивали вино. Цзян Чэн кладет ладони на прогретый пол, чуть откидывается назад и всё же размыкает веки: за окном перекинутые через озёра мостки, лесные чащи и там, где-то справа, за куцыми холмами, тренировочные поля. А слева — та самая беседка. Некстати вспомнилась традиция глав ордена Цзян в день, когда принималось имя в быту, изготавливать вино для будущей супруги. История вина, изготовленного отцом, была притчей во языцех: после поклонов, уже на торжестве, едва гости расселись по местам и настало время обмена чашами с вином, Юй Цзыюань выбила из рук Цзян Фэнмяня непочатую бутыль Цзыдянем, хлёстко бросила ему в лицо колкости и покинула Дворец Пурпурного Лотоса, так ни капли вина и не испив. Но в тайнике, в котором сейчас хранится вино Цзян Чэна, на тот момент было ещё четыре сосуда — отец явно знал, чего ждать от матери. На последнем сосуде Юй Цзыюань сдалась и отведала один глоток — этот день уже застал сам Цзян Чэн, — а оставшееся вино, уже перелитое в кувшин, плеснула Цзян Фэнмяню в лицо. Тринадцатилетний Вэй Усянь тогда тайком отобрал у прислуги кувшин, перехватив её на пути к кухням, пальцем скользнул по ровным керамическим стенкам и попробовал, положив палец на язык: «кислятина». Эту историю Цзян Чэн помнил не очень хорошо. Вэй Усянь подробнее рассказал её им очередным вечером в лиловой беседке. Цзян Яньли звонко смеялась, припоминая, как после этого матушка муштровала старших адептов. Вэй Усянь морщился — он тогда тоже попал под раздачу. А Цзян Чэн смотрел на рябь, дрожащую по поверхности обычно спокойного озера, но перед глазами его были сцепленные ладони отца и матери; выбеленные, окоченевшие — и за этим замком, как оказалось, родители хранили больше тайн, чем позволяли кому-либо увидеть. Сейчас Цзян Чэн на самом деле понимает матушку: ему, отведавшему собственного пойла, не удалось сохранить лицо — в отличие от человека, которому оно предназначалось. Вэй Усянь едва-едва отговорил разбить оставшиеся в тайнике сосуды. «Негоже так с вином поступать», — сказал он, — «тем более, такое ценное». Что же в нём такого ценного? Уж точно не вкус. Традиция? Сейчас он глава — упразднить! Ласковая улыбка супруга укоряла, смешки Вэй Усяня раздражали. «Воспоминания» — в два голоса произнесли они, переглядываясь. И это сейчас он — глава, захочет — упразднит традицию, захочет — создаст новую. Нашлась бы причина. От раздумий о прошлом Цзян Чэна отвлекает звонкий смех. Чертыхнувшись, он роняет кисть, и она катится по документу, оставляя за собой прыгающий хвостик туши, перечеркнувший все потуги Цзян Чэна составить ответ пограничному пункту в Цишань о надзоре за фермерскими угодьями. Что ж, прошло уже немало времени — у адептов уже закончились послеобеденные тренировки — а он уже давно ничего не ел, солнце палит не так нещадно. Но кому же пришла в голову идея нарушить спокойствие прямо рядом с покоями главы? Смех у нарушителя отдалённо-знакомый, и от него трепещет в груди нечто эфемерное, безграничное, растапливает маслом все его задеревенелые скрипучие чувства. Но вот же незадача — наиболее подходящий обладатель этого смеха не вернётся в Пристань Лотоса ещё три дня. Цзян Чэн поднимается, разминает шею и парой перекатов плечами хрустит застывшими позвонками. Сверху вниз Цзян Чэн рассматривает непотребство на рабочем столе, прокашливается — он всегда так делает, чтобы голос казался более устрашающим, — и распахивает дверь кабинета. С холмов, к подножьям которых щемится пристань основного озера в цепи, спускается группа адептов. С помоста, облокотившись о колонну, что поддерживает настил над террасами, Цзян Чэн видит многое. Видимо, тренировка только-только закончилась — от основной группы отбилась пара юнцов в сторону оружейных, они даже в порядок себя не привели: орденские одежды запахнуты и подвязаны как попало, у одного из сапога торчит штанина, у другого на плече полураспущенная коса, заколка висит где-то за ухом на честном слове — Цзян Чэн фыркает. Узнав же маленькую фигурку, которая галопом скачет перед нерадивыми адептами и хохочет тем-самым-смехом, он и вовсе складывает руки на груди. Его замечают не сразу: адепты, плетущиеся за мелким безродным паршивцем, вполголоса переговариваются, улыбаются во все уши. И когда Цзян Чэн грозно возникает на их пути с самым безэмоциональным лицом, которое у него получается, останавливаются, как вкопанные. Запинаются друг о друга, едва не валятся оземь всем скопом, вскрикивают какие-то неоформленные в человеческую речь возгласы. А потом все, как один, вытягиваются по струнке и отвешивают поклон, приветствуя главу Цзян. Не кланяется только мелкий паршивец, наоборот даже — голову запрокидывает и смотрит ему глаза в глаза. Осмелел за месяц-то! — Что же вызвало у вас такое непомерное веселье, позвольте поинтересоваться. Что же оказалось настолько важным, что отвлекло меня от дел? — П-прошу простить этих глупых учеников, мы не собирались мешать г-главе Цзян столь бесцеремонно… — Два круга вокруг стрельбища. После ужина и до отбоя на тренировочную площадку. Каждого проверю лично, — машет рукой Цзян Чэн, и толпа младших адептов исчезает с глаз с незавидной быстротой. Паршивец беззубо улыбается. Оглядывается мельком на адептов, сорвавшихся на бег, а потом хмыкает: — Суровый дядюшка. Цзян Чэн только закатывает глаза и жестом приглашает паршивца в покои. Оставлять того надолго чревато последствиями: нянек доведёт, адептов подначит на ребяческие глупости, в город умыкнёт — и ищи потом обчищенные прилавки, чтобы расплатиться за босячью придурь. Будто Цзян Чэн не обеспечивает паршивца и его ораву всем необходимым. Будто ему всё ещё есть нужда шарить по чужим карманам. Будто Цзян Чэн настолько плох, что подойти к нему с просьбой — хуже, чем попасться, срезая кошельки. …Паршивец в Пристани Лотоса всего месяц, а на поклон к главе Юньмэн Цзян приходили уже четырежды: требовали наказания для воришки, что прикрывался его благородным именем. — Чем занимаетесь? — спрашивает паршивец, усаживаясь по правую руку. Он был в кабинете всего дважды, но сейчас, когда ему не требуется прятаться за чьей-нибудь спиной или пытаться улизнуть, он с интересом рассматривает убранство. Ему нет дела до бумагомарательства, его больше занимает искусная резьба на столешнице и стенных панелях, трофейное оружие на стойках, роспись на ширме. Цзян Чэн говорит: — Можешь осмотреться, я же вижу, как у тебя глаза горят, — и не отвечает на вопрос. Чем он занимается? Очевидно, приводит в порядок дела ордена, чтобы через три дня урвать себе пару выходных — Цзян Чэн надеется, что не случится непредвиденных ситуаций, из-за которых придётся оторваться от столь желаемого отдыха. Паршивец тут же слетает с места и вихрем носится по кабинету, пока Цзян Чэн рассматривает соглашение о поставках риса на грядущий год. Под кипой бумаг приглашение на совет орденов в следующее новолуние, и чёрт знает Не Хуайсана, какая новая безумная, но гениальная идея пришла ему в голову. Не Хуайсан восстановил статус своего ордена как великого после шестилетних событий в храме Гуаньинь. Тогда долго не утихали споры о кандидатуре нового Верховного Заклинателя, советы проводились каждые два месяца, самым подходящим вариантом был Лань Ванцзи — но тот появился лишь единожды, твёрдо отказался и ускакал с Вэй Усянем в закат под благозвучное мычание осла. И, упаси, боги и будды, Цзян Чэн и знать не желает, как Не Хуайсан добился того, чтобы должность Верховного Заклинателя вовсе упразднили. Все вопросы на повестку дня стали решать анонимным голосованием; самые же важные проблемы было принято разбирать на голосованиях открытых, а потом выносить на суд великих и благородных орденов. «Благородными» стали звать те ордены, что готовы были бесстрастно высказывать мнение и выделялись на фоне остальных особыми заслугами. Не обязательно военными — на фоне Выстрела в солнце любые междоусобные стычки смотрелись цикадами на фоне трёх богомолов и одного чижа. Балин Оуян стал благородным кланом, отмеченным успехами в целительской сфере, Мэйшань Юй — в области артефакторики. Так, мало-помалу, собралась дюжина «благородных» орденов, и теперь власть оказалась сосредоточена в руках крепкого в своих связях союза, в который мог попасть любой орден — и этим придуманная Не Хуайсаном схема оказалась занимательной. На советах стало меньше грызни, за что Цзян Чэн благодарен — одной головной болью меньше. В честь каких событий собирался этот совет, организованный Не Хуайсаном на месяц раньше оговорённого, Цзян Чэн не догадывается — между строк Не Хуайсан изъяснился так витиевато, что думы над этим глава Цзян оставил первому помощнику, а сам решал наиболее важные на данный момент вопросы. Как этот чёртов рис. Цзян Чэн резко поднимает голову на резкий звук лязгающего металла — паршивец вынул из ножен изящный меч с восточных островов, да в руках не удержал и уронил. Но не расплакался, как обычный шестилетка, а, удивлённо разглядывая плетение на цуке, автоматом сунул в рот пораненный палец. Цзян Чэн встаёт тут же, отвешивает паршивцу подзатыльник: тот фыркает себе под нос, а потом смеётся. Цзян Чэн возвращает меч в ножны и позволяет этому смеху вернуть себя на четыре года назад. Смех у них почему-то похожий — хотя как мог похож быть смех у маленького мальчишки и вот-вот расцветшего талантами молодого мужчины — Цзян Чэн и сам не понимает. *** — Глава Цзян! — первый помощник влетел, не постучавшись, застав Цзян Чэна за завтраком в собственных покоях. Одной рукой Цзян Чэн подносил палочки ко рту, второй — читал вчерашний отчёт по истреблению гнезда гулей на северо-западе. Простоволосый ещё, едва умывшийся и всё ещё лишь в нижних одеждах, Цзян Чэн одарил первого помощника тяжёлым взглядом — тому аж показалось, как грозовой тучей заискрился воздух вокруг. Он поклонился, держа на вытянутых руках письмо с гербовой печатью Гусу Лань. — Прислали с пометкой «срочно»! Цзян Чэн дожевал овощную кашу, сглотнул — в тишине этот звук прозвучал хлёстко; прокашлялся и спросил: — Почему ты ещё здесь? Первый помощник, не разгибая спины, оставил письмо на столике у чашки риса и попятился к дверям, уже за нею произнеся: — Прошу меня простить! Что Гусу Лань нужно в такое время от Юньмэн Цзян — Цзян Чэн понятия не имел. Дела в Гусу Лань с выздоровлением Лань Цижэня и возвращением Лань Ванцзи и Вэй Усяня наладились — первый потихоньку снимал с себя бремя исполняющего обязанности главы, потому как Лань Сичэнь изъявил желание к концу года покинуть уединение, последние грели задницы в Облачных Глубинах, заделавшись преподавателями приглашённых адептов. Чему такие, как они, могли научить, Цзян Чэн представлял в красках: но на деле, со слов Цзинь Лина, всё было не так уж и плохо. Бесстыдники позволяли себе не больше, чем традиционные супруги на людях. Занятия вели умело — Лань Ванцзи вёл утренние занятия по этикету, истории и основам заклинательства, а после обеда, на пару с Вэй Усянем, рассказывали, как применять знания на практике. О, нет, они не тащили молодняк на ночные охоты — они разыгрывали сценки, проводили спарринги, разъясняли военные стратегии на примерах как человеческих, так и заклинательских войн, делились собственным опытом в сражениях с нечистью и извлекали из буйных юнцов самые невероятные варианты способы её истребления. Они рассказывали, как добывать информацию у местного населения, как распределять бюджет, вбивали основы логистики — и, невероятно, и ни за что Цзян Чэн не признает это вслух, но он бы и сам с радостью посетил парочку таких занятий. Поэтому высвобождать Цзинь Лина из цепкой хватки Вэй Усяня Цзян Чэн не поторопился. Он, вообще, сам настаивал, чтобы Цзинь Лин провёл в Облачных Глубинах тот год. Тому стукнуло шестнадцать, а губить его юность рутиной главы ордена Цзян Чэну не хотелось — и он выгрыз этот год у старейшин Цзинь после долгого боя. Без главы орден Ланьлин Цзинь не загнулся бы — но Цзинь Лин сам решил, что на время его пребывания в Облачных Глубинах ему присылали корреспонденцию со всеми сводками; Цзян Чэн был горд. Так что забрать Цзинь Лина из Облачных глубин после появления там Вэй Усяня — значило проиграть. Старейшинам Ланьлин Цзинь, Вэй Усяню. Самому себе. А потом Цзинь Лин признался, что ему нравится. И кто такой Цзян Чэн, чтобы спорить? Смириться с существованием Вэй Усяня и последствиями его геройских поступков пришлось. Цзян Чэн не такой дурак, чтобы не понимать — Вэй Усянь многое может дать не только молодому поколению, но и всему миру заклинателей — он два года провёл на Погребальных Холмах в Илине, всего два года! Без золотого ядра, без поддержки ордена, без библиотеки под рукой. И там — преуспел. А ещё Цзинь Лину нужен дядя. И друзья. Ладно, Цзян Чэн готов признаться, что в воспитании он не преуспел: в Цзинь Лине он видел себя, молодого и одинокого, такого, кому не на что и не на кого опереться. Не к кому пойти — за советом, объятием или утешением. Не с кем распить вина, наслаждаясь уходящей весной, не с кем провести день за охотой на дичь, не с кем травить байки у костра, поджаривая крольчатину. Цзинь Лин был вспыльчивым, непримиримым, горделивым — как Цзян Чэн. Но, в отличие от него, он, даже не желая признавать свои ошибки и извиняться, умел отпускать. Цзян Чэн — не умел. И даже сын первого помощника, выходец из Мэйшань Юй, Цзян по бабушке, который в тот год отправился в Облачные Глубины вместе с Цзинь Лином, признался: всё меняется. К лучшему. Вэй Усянь действительно кладезь идей, талантливый заклинатель и умелый учитель с нетривиальным подходом. А Цзинь Лин обрёл верных друзей, влюбился — а Цзян Чэн на это так и не решился. Ах, да… Цзинь Лин же сейчас снова в Облачных Глубинах, заключал помолвку и обмусоливал детали с Лань Цижэнем. Чёрт, Цзян Чэн ненавидит уже Облачные Глубины. Забрали сначала брата, теперь — племянника, который наведывается туда чуть ли не чаще, чем в Пристань Лотоса, а Цзян Чэн сутками крючится над жалобами местных, прошениями, донесениями, нытьём… Чьё сердце следующим заберут Облачные Глубины? Впрочем. Цзян Чэн отодвигает опустевшие миски в сторону, чуть откидывается на кресле назад и разворачивает письмо из Гусу Лань. Писал Лань Сичэнь. Цзян Чэн, не читая даже, сразу переходит к середине письма — с пометкой «срочно», значит, расписывание прелестей Облачных Глубин по осени может обождать. Аньхуэй, зажатая между территориями Юньмэн Цзян и Гусу Лань, не имела собственного названия внутренних территорий, потому как города в этой провинции были маленькими и обособленными. Юньмэн и Гусу — названия подчинённых непосредственно своим орденам крупнейших близлежащих городов и деревень, и не занимали всей провинции целиком. А в Аньхуэй самым большой заклинательский клан насчитывал от силы с пару десятков человек. Он-то и стал источником информации, и именно он обратился в Гусу Лань за помощью. А отчего же Гусу Лань обратились за помощью в Юньмэн Цзян, излагал Лань Сичэнь, уже более лаконично: «Не далее, как прошлым утром, глава Хэфэй Му прислал гонца с известиями, что в окрестностях озера Чаоху стала погибать рыба, потонуло несколько лодок, но при том на приманивающие нечисть талисманы, установленные по периметру острова Лаошань, не сбежалось ни одного даже самого захудалого гуля. В течение недели после этого стал пропадать мелкий скот с фермерских угодий. Патрулирование кланом Хэфэй Му плодов не принесло; компасы зла не указывают определённое направление. Орден Гусу Лань не располагает ресурсами, чтобы оказать должную поддержку, в связи с участившимися дипломатическими миссиями — если вы понимаете, о чём я, глава Цзян. А орден Юньмэн Цзян, славящийся тем, что имеет самый богатый опыт в борьбе с водной и околоводной нечистью, наверняка сумеет в кратчайшие сроки разобраться в ситуации и наладить отношения с заклинателями провинции Аньхуэй. В случае нехватки ресурсов и со стороны Юньмэн Цзян, орден Гусу Лань обязуется оказать посильную поддержку в расследовании данного инцидента. С уважением, глава ордена Гусу Лань, Лань Сичэнь». Цзян Чэн тут же воспрянул духом: давненько он не выбирался на ночную охоту, тем более, такую интригующую. Не медля, он собрался в путь, отобрал пять старших адептов и наказал им отправляться в резиденцию Хэфэй Му, в Приозёрную Заводь, а сам вскочил на Саньду и поспешил в Облачные Глубины. Все заботы он в кои-то веки оставил на старшего помощника, заимевши возможность размяться: Цзыдянь предвкушающе потрескивал всю дорогу, а внутри бурлило непередаваемое ощущение применить на практике всю охапку знаний о тёмных тварей, довлеющих в водных местностях. Старшие адепты выволокли со складов сети божественного плетения, талисманы и запаслись необходимыми лекарствами; а Цзян Чэн уже гнал, гнал в Гусу, и думалось ему: охота предстоит великолепная.