В ночи воспеть твой образ я желаю

По прибытии в Гусу Цзян Чэн едва ли не дрожал от холода. Шутки ли — он вылетел, когда солнце разделило небо пополам, а тут оно уже скрылось за горизонтом. Цзян Чэн поправил меховую оторочку на плаще, пригладил волосы, хотя из тугого пучка не выбилось бы ни волосинки, даже если бы его прожевал и выплюнул змей-лун. Всё благодаря гостинцам Не Хуайсана из земель клана Се, воск для волос у них отменный. Решив, что пусть приглашение у него и имеется, но пересекать воздушные границы чужого ордена — не самый вежливый поступок для высокопоставленной персоны, Цзян Чэн сошёл с меча на Пяти Холмах — небольшой горной территории, с которой начиналось восхождение к Воротам Облачных Глубин, и здесь же находилась вторая лётная площадка для чинов, которым допуска в Облачные Глубины не было по ряду причин. Впрочем, вежливостью Цзян Чэн немного пренебрёг: заявится он в Облачные Глубины ближе к отбою, но лучше уж так, нежели отлёживать свои дряхлые кости в ближайшем постоялом дворе. Ещё раз сверившись с картой неба, Цзян Чэн лишь с досадой цокнул да затянул пояс потуже, заодно проверив, не потерял ли он по пути поясную сумку, в которую спешно было затолкано письмо с печатью главы Гусу Лань. На Поднебесную со всех сторон подкрадывалась зима, и, хотя в Гусу снегов почти не бывало, ветра выли здесь дикие, необузданные. В Юньмэне вот снег любят, особенно по весне, когда талая вода обращается ручьями и в редких кусочках льда можно найти вмёрзших насекомых. Зимой и рыбалка хороша — в юности Цзян Чэн крайне любил спозаранку расталкивать Вэй Усяня, тащить его на неглубокие озёра и со дна поднимать окуньков и пескарей. Вэй Усянь жаловался на продрогшие ноги, как обычно в зиму обутые в три пары сапог не по размеру, но подставлял лохань околевшими руками под мелко сплетённые сети. Когда это было?.. Двадцать вёсен назад? Цзян Чэн сплюнул под ноги и вернул Саньду в ножны, с каждым шагом всё отчаяннее отчитывая себя по поводу косных дум. Он поднимался по выточенным в горной породе ступеням, как можно глубже вдыхал влажный холодный воздух, что распирал лёгкие колкими иглами, старался не зацикливаться на том, что Облачные Глубины, медленно вырастающие перед его взором, отняли у него всё. С Облачных Глубин в его жизни началось всё то, непоправимое, неизбежное. Даже сейчас, всего лишь существуя, они причиняют Цзян Чэну неудобства. Но кто он, чтобы противиться судьбе? По долгу службы, по праву рождения, он обязан бывать здесь, говорить с этими людьми, и вспомнить, вспоминать, вспоминать… Как Вэй Усянь отдаляется, соловушкой увиваясь за Лань Ванцзи. Как он входит в сожжённые Облачные Глубины, силясь доказать и себе, и окружающим, что он достоин и разделяет стремления, что готов вести людей и жертвовать всем, что имеет, ради победы. Как в Облачные Глубины забирает тогда ещё Мо Сюаньюя по-прежнему бесстрастный Лань Ванцзи, он ведь распознал тогда Вэй Усяня! Ни словом не обмолвился! Стращало его, что Цзян Чэн с собою не совладает! И в Облачных Глубинах же, по вести недавней, Цзинь Лин нашёл свою судьбу. Не лучшую партию, но заклинательницу достойную, с твёрдым духом и крепким телом. Родители у неё — изгнанники, что практиковали запретные искусства, но вступился за неё Лань Ванцзи много лет назад… Куда ни плюнь — везде Лань Ванцзи! Цзян Чэн надеялся, что не столкнётся с ним. Он сошёл с тропы зачем-то, пытаясь отыскать место, откуда они с Вэй Усянем в Цайи спускались, отметил, что стражи меньше стало, ведь в бойницах свет не горел, а постовые в осадных башнях по одному слонялись. С южной стороны, куда дул ветер, звук раздался неестественный. Зашуршало что-то, будто подошва хорошей обувки по камню заскользила. Заскребло, как навершием меча по деревянным балкам. Цзян Чэну эта синергия звуков была знакома. По одиночке звуки — всего лишь звуки, все вместе они как никогда ярко являли миру лик нарушителя. Цзян Чэну стало интересно, кто тот наглец, что яро так пыхтит, пытаясь выбраться из Облачных Глубин — но не пробраться, ведь если возвращаться, забираться легче: рядом есть крепкая сосенка, а шороха ветвей не слышно. Цзян Чэн взмолился, чтобы это оказался не Цзинь Лин — да, тот празднует помолвку со своими друзьями, но одно дело, когда он был учеником и попадался на нарушениях, тогда он статус имел иной и в его наказании не было ничего вопиющего, сейчас же он закончил учёбу и главенствовал над великим орденом — каков бы был Цзян Чэна стыд, если бы кто-нибудь сообщил ему о подобном. Голоса не разобрать — а нарушитель что-то бормотал себе под нос, когда с первого раза зацепиться руками за широкий карниз не сумел. Традиционная кровля крыши — пагода — черепицей уходила сверху вниз, а потом снизу вверх. И вот Цзян Чэн дал отсчёт новой попытке: нарушитель разбежался слегка, оттолкнулся от валуна, ежесезонно покрытого синим мхом, два шага по стене сделал и наконец-то через конёк крыши показались его пальцы. Цзян Чэн беззвучно усмехнулся, и от сердца у него отлегло, когда он разглядел на тыльных сторонах ладоней нарушителя наручи из серебра, увенчанные бирюзовыми овальными камнями. Вслед за ними показались и белоснежные рукава, наручами окованные. Под слабым светом зарождающейся луны на рукавах блеснули переливчатым вышивки. Это ведь не приглашённый ученик, Цзян Чэн внутри демонически захохотал, это самый что ни на есть Лань. И если тщательно присмотреться к тому, как неуклюже он ощупывает пальцами черепицу, он — безбожно пьян! Ох, не зря душа увела его с главной тропы, когда до главных врат Облачных Глубин оставалось пять минут пешего ходу, ой как не зря! Цзян Чэн не знал, зачем он стоял перед стеной и ждал нарушителя. Его обуревало лёгкое веселье, оттого ли, что он впервые увидит адепта Гусу Лань под алкогольным маревом, оттого ли, что, как бы Лани ни бахвалились, и в совете старейшин не без плешивого. Кто тот смельчак, что под мухой из покоев своих выбрался да комендантский час решил нарушить? Когда в Облачных Глубинах без малого всё старшее поколение сидит, хотя куда там… Лань Ванцзи с этим Вэй Усянем каждой его прихоти потакал, Лань Сичэнь сквозь пальцы смотрел на обучающихся, ведь с самим собой-то справиться не мог, даже после уединения. Лань Цижэнь после болезни, говорят, совсем перестал занятия вести и сидел у себя, чаи гонял… Показалась голова — самая макушка, на которой не абы какой гуань был возведён! Да это же… Цзян Чэн едва сдержал истеричный смех — ну конечно, кому, как не ему?.. Но Цзян Чэна не заметили: нарушитель взмахнул бесконечно длинными рукавами, пошатываясь, перекинул ногу через крышу, а подолы белых одежд спутались и зацепились за что-то. Кто же ещё из адептов Гусу Лань мог повторить судьбу Вэй Усяня и тайно отправиться за алкоголем в полуночный час? Его сын, никак иначе. Что самое смешное — и сын Лань Ванцзи тоже, хотя авторитет того в глазах Цзян Чэна упал ниже некуда, после того, как он узнал о том, что Лань Ванцзи ради Вэй Усяня ни на что не поскупился и сам в Облачные Глубины алкоголь таскать стал, там и хранить, а ещё с Вэй Усянем миловался в каждом мало-мальски подходящем для этого уголке. Любите друг друга? Любите за закрытыми дверями! И вот, маленький нарушитель, которого по великовозрастной дурости нарекли Лань Сычжуем, справился с координацией и спрыгнул вниз. С сомнительным успехом — на ногах он не устоял, до ушей Цзян Чэна донёсся тихий «ойк», Лань Сычжуй даже заметить его не смог, когда Цзян Чэн из тени вышел. Зато поднялся и первым делом себя осмотрел: нигде ли ничто не порвалось, ровно ли висит на боку нефритовый жетон, не сбилась ли лобная лента со лба. Только сделав нетвёрдой походкой пару шагов, Лань Сычжуй взглядом с Цзян Чэном встретился. Почему-то при виде него у Цзян Чэна внутри ничего не дрогнуло, хотя он знал, что этот ребёнок — Вэнь. Вэнь Юань при рождении, тот малыш, что ещё ходить, не срываясь на бег, не умел, когда Цзян Чэн уже Пристанью Лотоса правил. Тот Вэнь Юань, который на Погребальных Холмах в ноги Цзян Чэна вцепился — делал так со всеми, кто ему по нраву приходился, — и которого Цзян Чэн напугал. А сейчас — не напугал. Глаза у него такие же бездонно-чёрные, жгучие, утонуть можно и не заметишь, как захлебнёшься! Цзян Чэн сглотнул, но сообразил кривую улыбку, кивком головы с Лань Сычжуем поздоровался. Лань Сычжуй сделал смешное лицо — сначала сощурился, взгляд у него из-за алкоголя мутный, да и пить он наверняка не умел, а потом разгладилась хмурость, он удивлённо вскинул брови и хлопнул в ладони, руки не поднимая выше пояса. Оглянувшись по сторонам, Лань Сычжуй убедился, что кроме Цзян Чэна рядом с ним никого нет и никто не укорит его за тлетворное поведение. Поднёс к губам указательный палец и издал короткое «тс-с», затем подмигнул озорно и удивительно грациозно поскакал вниз, в Цайи, умудрившись ни на одно дерево не напороться и одарить Цзян Чэна искрящимся приглушённым смехом. Цзян Чэн присвистнул и развернулся-таки. В Облачных Глубинах ему сегодня точно делать нечего, а вот завтра можно и заглянуть, с Лань Сичэнем с глазу на глаз переговорить — с чего это у него адепты такие беспризорные? А ещё подумать надо было: почему это Лань Сычжуй так красиво смеётся? От кого научился? Один отец смеётся так, будто гуся под задницу пнули, второй не смеётся вообще. Это ж надо так… Чудо. *** Паршивца все кличут сяо Чан, младшенького его — сяо Эр, и «сяо» здесь не фамилия, потому что бесфамильные они. Даже безымянные, потому что Чан и Эр — не имена совсем, а прозвища скорее. «Чан» как старший и «Эр» как второй. Два брата, один из которых ещё ходить не научился, а второй чему и научился — так это кошели срезать да овощи с прилавков за пазуху прятать. Цзян Чэн возвращает меч на стойку и строго вопрошает: — Ты чего свои руки везде тянешь? Ужель ты попросил бы разглядеть меч поближе, я не разрешил бы? — Разрешил бы, — бесстыдно качает головой сяо Чан. — Суровый дядюшка всё разрешает, да кто привычен. Спорить с малолетним засранцем у Цзян Чэна не хватает сил: тот как пиявка болотная кровь из окружающих тянет, так и с головокружением слечь можно. Сяо Чан — подобранец, в Пристани Лотоса пришлый, и для шестилетнего мальчика, у которого ни матери, ни учителя, довольно смышлёный. Впрочем, за всю свою жизнь Цзян Чэн только два вида оборванцев и видал: ушлых пройдох, которые чтобы выжить с ранних лет к уловкам прибегать приходилось, и бесполезный мусор, что до смерти будет валяться в подпитии в подворотнях, умом необременённый. Так вышло, что сяо Чан принадлежит к первой категории. Как и Вэй Усянь, например. Знал бы Лань Ванцзи, что по первости в Пристани Лотоса Вэй Усянь в рукава со стола еду сметал, да настолько ловко, что узнавали об этом лишь когда прачки сообщали, дескать у нового молодого господина все нижние одёжки жиром пропитаны так, что не отстирать, а в карманах промасленные обёртки от закусок и сладостей находятся. А однажды тонкий нюх Цзян Чэна уловил в комнате плесень, так и привёл его к чёрствой булке под кроватью в носке. Смахнув с себя опять это непрошенное, Цзян Чэн опускает взгляд на сяо Чана. Тот всё глаз от меча на стойке отвести не может. Цзян Чэн вздыхает — детская непосредственность в этом ребёнке удивительно хорошо сочетается с его бесцеремонностью и притащенным с улиц хамством. А ещё сяо Чан — на редкость непредсказуемый малый. Нет, предсказать, что на неделе из-за его разбойничьих рук минимум пару раз жаловаться придут, Цзян Чэн может. Но не может предугадать ни его ответа, ни его реакции, ни его местоположения при отсутствии. Кажется Цзян Чэну, что сяо Чан Пристань Лотоса если не лучше, то не хуже его самого знает. В прошлый раз сяо Чан обнаружился в тайнике для вина, убёг опять — не пришлось ему в радость мытьё. Только с одним человеком сяо Чан купаться любил, и того ещё три дня не будет, а как будет, так опять на Цзян Чэна у него времени не найдётся. Сяо Чана нужно выкупать, опять в Молине беспорядки — лучше будет съездить и решить, обернувшись в мантию посола Гусу Лань, с рабочими в приюте разобраться — кто-то подворовывать начал, а Цзян Чэн в учётные книги уже давно не заглядывал, не его это дело, а супружеское — как-никак, в Пристани Лотоса два хозяина. — А я раньше таких не видел, — говорит сяо Чан, разглядывая меч. — Где суровый дядюшка его нашёл? — Это — подарок от невестки, — отвечает Цзян Чэн. — Супружница моего племянника далёкого рода, из-за моря с восточных островов её предки бежали. Там мечи иначе куют, и техники заклинательства у них иные. Этот меч выкован по подобию её собственного меча, от отца доставшегося. Она принесла его мне в дар, потому что приданного у неё не было. Символически. Потому что с неё никто и не требовал. Лицо сяо Чан делает понимающее, кивает словам Цзян Чэна, но тот уверен, что ни черта уличный голодранец во взрослых делах не смыслит. — А могу я таким фехтовать? — с горящими глазами спрашивает сяо Чан, а потом тушуется, сам себя обрывая. Мимолётная птица надежды взмахнула крыльями и скрылась за грозовыми тучами. Цзян Чэн понимает, отчего сяо Чан не может поверить собственному счастью — как и Вэй Усянь, он ещё долго будет оглядываться по сторонам, засыпать с крошками под подушкой и готовиться к худшему: к тому, что их, подобранных с голодных улиц, выставят вон. Сяо Чан будто бы заранее готовится к этому, потому не слишком-то привыкает к распорядку дня в Пристани Лотоса и не особо привязывается к людям. Только хозяева Пристани Лотоса вызывают в нём нечто тёплое, но и их он сторонится — больнее будет, если его отвергнут те, кто сюда и привёл. Как убедить сяо Чана в том, что никто его никуда не выставит, Цзян Чэн не представляет. Дать ему фамилию? Не наказывать, что бы он ни вытворял? Или относиться строже, чтобы показать серьёзность намерений? Поначалу сяо Чана Цзян Чэн обещал отвести в приют. В тот, что в Гусу, или тот, что в Юньмэне — оба хороши, только вот не срослось: заехать туда по пути Цзян Чэн не успел бы, потому что назревал совет орденов в Пристани Лотоса, туда съезжались самые высокопоставленные заклинатели, и Цзян Чэн с четырьмя приёмышами вынужден был не мешкать. В итоге получилось как получилось: сяо Чан плохо спал, всё цеплялся за «мамочку» во сне, каждые два часа бегал к младшему брату, поэтому с приютом Цзян Чэн решил повременить, а двух сестёр, которые были ещё старше сяо Чана, но даже не умели говорить, Вэй Усянь после совета забрал в Гусу. Там о девочках должны были позаботиться умелые целители, специализирующиеся на душевных болезнях, а потом им подобрали бы семью. Сейчас же Цзян Чэн прикипел к сяо Чану; он и с Вэй Усянем в своё время сблизился быстро, а смотреть на ещё одного мальчишку, с которым его свела судьба, и которому он в силах помочь, Цзян Чэн просто так не мог — любознательный вертлявый сяо Чан своим маленьким острым носом цеплял низкие струны его души. В конце концов, все они когда-то были детьми, которые не знали, где их место. Как Вэй Усянь, как Лань Сычжуй, как… и сам Цзян Чэн в какой-то мере. Цзян Чэн пытается приободрить сяо Чана: — Конечно, когда ты подрастёшь, то сможешь сам выбирать и меч, и стиль фехтования. Только для этого нужно вырасти большим и сильным, придерживаться тренировок и ходить на занятия. Если ты, наконец, прекратишь сбегать с занятий — а это очень огорчает нашего дорого А-Юаня, и шарить по чужим карманам, то… Сяо Чан оборачивается и смотрит на Цзян Чэна с высоты своего внушительного роста. Вновь Цзян Чэна охватывает это чувство: сяо Чан действительно малыш, он крошечный! Сяо Эр ещё меньше — весь на двух ладонях Цзян Чэна поместится. И каким же чудовищем нужно быть, чтобы оставить таких очаровательных детишек? Цзян Чэн фыркает. Доселе он не видел в детях никакого очарования. От них много шума: слёзы, слишком громкий неконтролируемый смех, они что-то роняют и куда-то врезаются. От них много грязи: неаккуратность во время еды, сопли, притащенная снаружи в дом зараза… Но Цзян Чэну повезло: сяо Чан достался ему уже взрослым, а его младший брат, сяо Эр, во внимании Цзян Чэна не нуждался, он ещё грудничок, которого не стоит отлучать от кормилицы и лучших лекарей Пристани Лотоса. Отчего-то Цзян Чэн хочет для этих двоих лучшего. По крайней мере, уже сейчас видно, что из старшего выйдет что-то толковое. Не хочет Цзян Чэн терять в будущем примерного адепта или же он вовсю готовится стать отцом? Но они этого не планировали, пусть Вэй Усянь и не раз намекал, что в возрасте Цзян Чэна пора бы уже озаботиться поиском наследника. Это ни в коем разе не значит, что этим наследником станет сяо Чан, только вот в словах Вэй Усяня есть толика правды. Но если Цзян Чэн уже готов рассмотреть вопрос о наследнике, то вот его спутник на тропе самосовершенствования… сам ещё слишком юн, чтобы становиться отцом. Цзян Чэн поджимает губы и совсем забывает о том, что его ждут купчие и прошения, что сяо Чан, не получив ответа на какую-то свою реплику, нашёл себе новую игрушку, что неправильно вот так — стоять столбом посреди кабинета и пялиться в стену. Как и обычно, в момент душевного раздрая, Цзян Чэн разглядывает картину с озёрным пейзажем, принадлежащую кисти лучшего придворного художника Приозёрной Заводи. Именно тогда, три года назад, в Приозёрной Заводи, всё и началось. Ожидал ли тогда Цзян Чэн, что короткая, казалось бы, плёвая ночная охота всё изменит? Что после неё в жизни Цзян Чэна стартует новый этап? Новая страница, новая веха в истории. И всё лишь потому, что Цзян Чэн… в кои-то веки подумал о себе. *** Флаги и компасы оказались бесполезны. Цзян Чэн и пять старших адептов установили по периметру озера Чаоху систему из флагов, однако ни этой ночью, ни следующей, неопознанная тварь на приманку не вышла. В отличие от одного свеженького трупа — в соседней деревне помер казначей. И будь Цзян Чэн кем-нибудь вроде Цзинь Гуанъяо, он списал бы всё на него, но не сходилось ни время — казначей отбыл в мир иной всего неделю назад, а терроризирующая озеро Чаоху тварь объявилась ещё прошлой луной, ни место — деревня была сильно южнее, на другом берегу, а странные случаи на озере начались с северо-западного берега: именно там адепты Хэфэй Му впервые начали замечать всплывавшую пузом вверх рыбу. Да и особенности у ходячих мертвецов иные: они медлительные, но избегают воды, потому что гибкость их конечностей уступает гибкости лютых мертвецов, ходячие не плавают, а мгновенно идут ко дну. К тому же переворачивать лодки больше нравится речным гулям. Но, во-первых, озеро Чаоху — не река, течение здесь не самое сильное и утопленников мало, последнего зарегистрировали года два тому назад. Во-вторых, речные гули не тащат скот с пастбищ. И если речной гуль мог бы сцапать утку на плаву, то свиньи и коровы ему не по силам. В-третьих, если бы тут было хотя бы подобие гуля, чёртов компас показал бы хоть что-нибудь! Озадаченный Цзян Чэн решил переговорить с главой Хэфэй Му и уточнить, с какой именно напастью сталкивались местные. Глава Хэфэй Му пожал плечами и ничего нового ему не сообщил. Никаких внезапных смертей, пропаж, только косвенные улики. Сам Цзян Чэн со всем своим опытом бывалого заклинателя не смог определить, какой именно вид нечисти мог творить подобное. Он начал откидывать один вариант за другим: скот могли утаскивать волки или тигры, а здесь таких хоть изредка, но видали. Гибель рыбы могла быть следствием отравления промышленными отходами: рядом была мастерская по обработке древесины. Что же насчёт лодок? Одна оказалась перевёрнута у причала, её загрузили и на следующее утро должны были отправить в деревню. Цзян Чэн прикинул: кто-то из грузчиков или исполнителей заказа так могли скрыть какую-нибудь ошибку или же саботировать поставку заклинательских товаров из Хэфэй Му. Вторая лодка перевернулась вечером, её вёл старик, который понятия не имел, что же произошло. Он снялся с вёсел, когда вышел на течение, и лёг вздремнуть на полчасика. А очнулся из-за того, что лодка уже перевернулась, и два мешка пшена, связанных верёвкой, которую он крепко держал в руках, тянули его ко дну. М-да. Цзян Чэн не знал, как это оправдать: череда роковых случайностей или же хитрая тварь, которая чувствовала заклинателей и умело пряталась? Могло ли тут быть что-то ещё? Переговорив с адептами, которых терзали те же сомнения, что и Цзян Чэна, тот решительно отписался в Гусу Лань, что либо здесь и вовсе нет никакого дела, либо его неопытного взгляда как руководителя ночной охоты недостаточно, пусть присылают своих людей. Свежий взгляд на ситуацию явно бы не помешал. *** Цзян Чэн вертит в руках ивовый прут. Он сидит на прогретом пирсе, рядом с ним деревянный ящик с инструментами, там и пилка, и ножовка, и нож для работы по дереву. Сбоку от Цзян Чэна сяо Чан старательно, высунув кончик языка, выводит по шёлку узоры кистью. Цзян Чэн специально попросил старшего помощника съездить в красильную мастерскую и взять там лучших красок для ткани и бумаги. Идея сделать с сяо Чаном воздушного змея пришла Цзян Чэну внезапно: сяо Чан, помимо восточного меча, заинтересовался и воздушным змеем, висящим на стене. А на Цзян Чэна нахлынуло: это был тот самый змей, который в юности он смастерил с отцом. Последнее, чего в этой новой, возродившейся Пристани Лотоса, касались руки отца. Неясно было, как змей уцелел, ведь во время вторжения Вэней почти всё было разрушено. Но из-под руин главного дома Вэй Усянь достал его. Тонкая бумага была порвана и тронута пеплом, едва различался узор цветущих груш, но каркас почти не исказился. Цзян Яньли тогда согласилась им помочь, и втроём они, спрятавшись от насущных дел в лиловой беседке, пытались придать воздушному змею первозданный вид. Вэй Усянь тогда всё размахивал руками и опрокинул на платье Цзян Яньли баночку жёлтой краски. Та оставила на рукавах и груди тёмно-зелёные следы даже после того, как Цзян Яньли тщательно оттёрла краску влажным полотенцем. Но из-за этого инцидента они не прервали своё занятие, только посмеялись неловкости Вэй Усяня и тому, что это была не первая его оплошность за вечер. И вот, Цзян Чэн уже предлагает сяо Чану смастерить воздушного змея. Находит подходящее дерево — как и всегда, старая добрая плакучая ива на крутом берегу выручила и подарила ему отличный материал. Сяо Чан поглядывает на корзинку полевых цветов и перерисовывает их в своеобразной детской манере на шёлк. Эти цветы принесла кормилица сяо Эра, она ходила с ним на прогулку перед обедом, а сейчас — самый сезон для нежных цветов, полных романтичной лёгкости. Сяо Чан уже и сам оговаривается, когда под нос бормочет о том, что скоро и сяо Эр сможет поиграть с этим змеем, сяо Чан с ним поиграет совсем чуть-чуть, чтобы не испортить, не порвать и не поцарапать. Цзян Чэн тактично не уточняет, что сяо Эр слишком мал для подобного, и что таким образом сяо Чан уже рассуждает о своём будущем в Пристани Лотоса, выдаёт своё желание остаться. Цзян Чэн покрывает прутья специальным покрытием, чтобы ни жара, ни холод им были нипочём, чтобы они держали форму лучше и были гладкими — как-то раз Вэй Усянь от необработанного бумажного змея подхватил пару заноз, хотя до этого убеждал, что обстругал как следует… Ходил потом с распухшими посиневшими пальцами, детишек местных пугал. Сделав на прутьях засечки и скрепив их в каркас, Цзян Чэн разматывает катушку толстых шёлковых ниток, просит сяо Чана каркас подержать, а сам форму нитями закрепляет. И ещё раз составом каркас обрабатывает, потом предлагает сяо Чану отправиться за османтусовыми пирожными, пока полотно и каркас сохнут. А ещё нужно будет зайти за шилом, лаком, и клеевиной. Шило чтобы прорези на шёлковом полотне сделать, лак чтобы ткань не расходилось, клеевина чтобы полотно на каркасе закрепить. Существует много способов сделать воздушного змея: из ткани или бумаги, на бамбуковой подложке или без, с цельным каркасом или нет. Но что точно хочет добавить к змею сяо Чана Цзян Чэн, так это стебли камыша, чтобы при полёте они издавали прелестный перестукивающийся звук и тихий свист. Это ведь змей не для того, чтобы целиться в него из лука. А чтобы запускать, глядеть и радоваться.