We'll Be Fine

      Игорь не знал, как так получилось, не знал, почему вдруг так взбесился, поняв, что именно Разумовский стоял за преступлениями Чумного Доктора. Вряд ли дело было только в том, что он считал парня чуть ли не святым, самым светлым и мягким из всех, кого он когда-либо встречал. Сергей казался тем, кого надо оберегать, но никак не тем от кого. Игорь не дурак, Игорь знает старую пословицу, мол, в тихом омуте черти водятся, но он никак не мог применить её к Разумовскому.       Сергей был тревожным, мягким и робким. Игорь знает. Игорь наводил справки. А дела Чумного Доктора никак не могли подойти под описание преступлений такого, как Разумовский. Игорь бы ещё поверил, что тот окажется диким извращенцем и что он гоняет лысого на потных пузатых мужиков, или возможно в неадекватном, опьянённом состоянии лезет в драку, может из лужи пьёт. Да любую глупость он мог представить! Но никак не жестокие, продуманные убийства!       Как же может тот, кто столько вкладывает в детей, в школы, родной детдом и в принципе в город вот так вот начать его уничтожать? Да, Чумной Доктор убивал зажравшихся богатеев, обманщиков, которые действительно заслуживали наказания, но не смерти. Убийствами дела не решаются. Да и помимо этого, Чумной потянул за собой буйную молодёжь, дал ей в руки бутылку с коктейлем молотова и идею, за которую те вершили своё «правосудие».       Игорю было непонятно, он совершенно не хотел верить, что сейчас, поднявшись на этаж офиса Разумовского, он будет говорить с преступником, с ужасным злодеем, с… Игорь даже не знал, как ещё можно было назвать Сергея после всего того, что он натворил.       Игорь злится, сильно, мысленно рвёт и мечет, орёт, как не орал никогда ранее, а снаружи весь из себя холодность, собранность и напускная, совершенно фальшивая дружелюбность. Едва двери перед ним разъезжаются и он выхватывает в приятной полутьме кабинета знакомую фигуру, то весь гнев внутри преображается, становится тише.       Он смотрит на пьяного и непривычно, хоть и по-прежнему чуть нервозного, раскрепощённого Разумовского, а внутри всё стягивается в тугой жгучий ком. Ему по-прежнему непривычно больно и обидно смотреть на рыжего парня, что даже не подозревает о том, какой разговор их ждёт. Игорю хочется поскорее разобраться с этим, но в тоже время, совсем не хочется доставать папку и кидать её перед таким… беззащитным Разумовским?       Он убеждает себя, что мысли по отношению к парню глупость несусветная, ведь этот тощий миллиардер смог завалить нескольких человек, из которых практически каждый превосходил его в силе. Из них двоих в опасности может оказаться именно Игорь.       Разумовский, если бы не споткнулся, точно бы обнял Грома, и от этого в грудине щемит ещё сильнее, хочется взять Сергея за плечи, посмотреть в его невозможные голубые глаза, встряхнуть и спросить одно простое — зачем? Игорь ругает себя за то, что злится, а после ругает за то, что ругает себя. Бесконечный круговорот, пока он дружелюбно улыбается и разговаривает с непонимающим Разумовским.       Парень выглядит так, будто действительно не понимает, к чему был вопрос про костюм Чумного Доктора. Игорь пытается убедить себя, что это просто игра, что его водят за нос и играют в невинность. Игорь не хочет больше обманываться широко распахнутыми голубыми глазами Сергея, его приоткрытым в удивлении ртом или тревогой в голосе, в жестах. Но проклятье, от чего в это так плохо верится? Почему, смотря на сведённые рыжие брови, на бледные, почти незаметные веснушки на носу, Игорь не может поверить, что перед ним убийца, жестокий революционер? Почему же, Игорь, ты блять не веришь?       Папка со шлепком опускается на стол, взгляд по кабинету скользит и упрямо пытается игнорировать испуг в глазах молодого человека, что явно пробрался в Грома глубже, чем тот когда-либо кого пускал. А ведь парень наверняка даже не пытался, не задумывался, чтобы понравиться. Но понравился сука. Игоря это бесит, это мешает видеть в Разумовском преступника.       Сергей что-то лепечет про своего погибшего друга, пугается, будто тот действительно показался из ниоткуда в помещении и прошёл мимо них. Серёжа ноги подтягивает на диван, дрожит весь, но взгляд осознанный, видящий, хоть и направлен в пустоту. Игорь выдыхает, он слишком устал и ему невыносимо, вот только не хочет себе признаваться в этом, вместо этого давит из себя чутка дразнящую усмешку, язвит.       Удар по голове приходится неожиданно и больно. Игорь помнит только его, а потом темноту, неясный шум, отрывки одного голоса, но будто говорят сразу за двоих. Он точно не знает, когда сознание возвращается к нему и он может разлепить глаза. Веки такие невыносимо тяжёлые, в голове звон, а чьи-то холодные ладони так бережно держат его голову. Чужие пальцы дрожат, касаясь его щёк, скул, лба, и Игорю не разобрать слов, но он видит затуманенным взором, как шевелятся тонкие губы, видит, как рыжие пряди горят, точно огнём в красном свете от экрана.       Разумовский.       Звон в ушах на долю мгновения усиливается прежде, чем сойти на нет и оставить после себя лишь тяжесть в затылке и пульсацию в висках. Ему дурно, очень сильно дурно, но встревоженный, надломленный знакомый голос держит его на плаву, не даёт погрузиться обратно в бессознательность, в ту давящую темень, точно под толщу воды. Разумовский говорит с кем-то, но Игорь не видит никого в этом размытом кабинете. Только они вдвоём, но ни одна из фраз не была адресована ему, Грому. Игорь не слышит, чтобы рыжему кто-то отвечал.       — Серёж… — он тянет низко, на грани слышимости, впервые так мягко обращаясь к Разумовскому, точно к дорогому другу, а не преступнику. Игорь винит в этом удар по голове и сдавленную гортань, дышать почему-то тяжело.       На него не реагируют, Сергей всё также смотрит в угол кабинета, глаза влажные от выступивших слёз, взгляд Игоря фокусируется на них, точно на самом важном. Лишь спустя пару секунд обеспокоенно и напугано Разумовский смотрит на него, смаргивает крупную каплю солёной влаги и та разбивается об уголок губ майора — вкус действительно солоноватый. Парень точно не ожидал увидеть, что Гром в сознании — хлопает глазами, губы дрожат, носом шмыгает и всё также капает слезами на обветренные щёки мужчины, совсем неверяще проводит кончиками пальцев по лицу Игоря. Он словно был уверен до этого — убил.       Кажется, время на секунду застыло, когда они смотрели друг другу в глаза.       — С кем ты говоришь?.. — Игорь не знает, почему он так мягок, может от удара, а может потому что чувствовал, будто так правильно, будто Серёжа только так и заслуживал, будто он не был Чумным Доктором, просто Серёже не повезло. Язык кажется толстым во рту, не родным, он едва ворочается, нехотя поддаваясь желанию говорить.       Голова нещадно гудела, горло сдавливало сильнее от сломленного вида парня, что бросает взгляд снова в угол комнаты, часто-часто дышит, держит голову майора бережно, чуть прижимает к себе, словно так пытаясь защитить. Игорь не знает от кого, да это и не важно, не тогда, когда Сергей смотрит на него напугано, а после смещает немного руку под затылком, касается дрожащими пальцами скулы. Пальцы мокрые, в его, Игоря, крови. Серёже страшно.       — И-Игорь… Игорь! — голос дрожит, звучит немного задушено, — Игорь прости… я…я… я так испугался, я не хотел, Игорь! — Разумовский поправляет ему волосы, спадающие на лоб, действие совершенно ненужное, ведь у Игоря волосы совсем короткие, не как у самого Сергея.       В теле непосильная слабость, конечности плохо слушаются, но рука Игоря сама, без его отчета, а возможно без желания искать причину, тянется к влажной от слёз щеке Разумовского. Он проводит большим пальцем по острой скуле парня, улыбается уголками губ, словно ничего и не произошло, не было ни удара, ни Чумного Доктора. Игорь был точно в бреду.       Разумовский, кажется, перестает дышать от ощущения тёплой ладони, а после дёргается, смотрит вновь в тот треклятый угол, ведёт глазами, точно провожает кого-то взглядом на другой конец кабинета, ближе к окну. Игорь видит — Серёжей овладевает липкий ужас. Но самому Грому совсем не страшно, даже волнение и злость, с которыми он вошёл в серость кабинета, точно улетучились, выбились из головы одним крепким ударом.       — Кого ты видишь? — вопрос вялый, язык заплетается, но Гром точно понимает, что для Сергея реальность не заканчивается на пустоте помещения, в которой только они вдвоём, освещённые лишь ярким красным светом от большого экрана, с которого обычно приветливо улыбалась Марго.       — Там он… — неопределённо отвечает рыжий, жмурится и часто дышит, словно пытается мысленно убедить себя, что никого нет, только он и майор.       — Олег? — голос слабеет, он практически выдыхает свой вопрос, чувствуя, как голова всё больше тяжелеет и темнота тянет его в свои объятья. Чёрт, сознание так невовремя покидает его, а он только начал понимать. А понимал-ли?       Разумовский, кажется, мотает головой, но Игорь уже не слышит его слов, не слышит, как он просит кого-то уйти, не слышит очередных всхлипов и шепчущей мантры из «пожалуйста». Игорь не чувствует, как его прижимают к себе тонкие руки, как Разумовский почти всем своим корпусом защищает его от своих видений, как дрожащие холодные губы касаются его лба. Игорь не слышит тихого — «только не Игоря» и «мы с тобой не одно».

***

      У Игоря всё тело ломит от холодного и твёрдого пола, на котором он провалялся невесть сколько часов. Не раскрывая глаз, он мычит, морщится, медленно поворачивает голову, с удивлением отмечая, что голова-то его лежит не на подушке, а на чужих коленях. Неужели они так и остались лежать на полу? Почему Разумовский не бросил его? Не избавился? Неужели Игорю не почудилось, не приснилось, то, с каким беспокойством и заботой, щенячьей верностью, на него смотрел миллиардер.       Эти мысли бьют по мозгам не хуже головной боли. Затылок до сих пор горит от удара, а кожу лица немного стягивает, видать, от слёз Сергея. Последний сидит с вытянутыми ногами, пальцы рук запутаны в волосах Игоря — Гром замечает это постепенно, когда чувства и мироощущение потихоньку возвращаются.       Блядство, тошнота подступает к горлу и от того нет сомнений — у него сотрясение после удара. И раз уж Разумовский решил спасать его, то почему не вызвал скорую?       Одна за другой, мысли с пульсацией крови расходятся по организму, и он наконец приоткрывает глаза. Всё в тумане, серой дымке, редкие всполохи огня на мебели, но запаха гари нет, только кисловатый аромат пролитого шампанского и металлические отдушки крови. Взгляд фокусируется отчаянно медленно, по крупицам собирая сизый образ кабинета, вычёркивая подозрения на разгорающийся пожар.       В помещении по-прежнему темно, рыжие росчерки рассвета только начинают скользить по мебели и стенам, но их с Разумовским совсем не задевает, их прячет от утреннего солнца большой диван. Видимо, Сергей хотел дотащить майора до мягкой мебели, но силы покинули его раньше, чем он смог это сделать. Немудрено, Разумовский тощий и, кажется, только и живет на алкоголе и энергетиках из своего гигантского автомата со снеками. Без костюма, видать, и суперсилы нет. В другой раз Игорь бы посмеялся, возможно даже в лицо противнику, но сейчас сил хватает только на шипение — шея жутко затекла.       Рыжий сидит, боком прислонившись к дивану, один локоть на сидении. Поза совершенно неудобная и, вероятно, ломить тело будет не только у Игоря. Гром хочет встать, но тело ватное, непослушное, точно после сильной судороги — зудит, и всё какое-то тугое. Сергей на его ёрзанья подскакивает чуть ли не с вертикальным взлётом, даже голову Грома с колен почти роняет, лишь чудом успевает подставить ладонь перед соприкосновением повреждённого затылка с полом.       — Игорь! — голос у парня то ли обеспокоенный, то ли восторженный, он во все глаза смотрит на хмурого Грома, что обеими ладонями накрывает своё лицо, давит, сначала проводя вверх к линии роста волос, а потом вниз к подбородку.       Вот и что должен Игорь сейчас сказать? «Доброе утро, поехали в участок, блять?» Что, чёрт возьми, в такой ситуации говорят? Было у кого такое? Кто может подсказать? Игорь мычит, рычит практически с рвущимся из груди хрипом.       Пульсация в затылке усиливается, но ощущение холодных тонких пальцев Разумовского приятное, оно успокаивает не только кожу головы, но и сковывающую мыслительный процесс боль.       — Ты как? — и это единственное, что он может севшим голосом пробасить, после того, как Разумовский аккуратно кладёт его голову на пол, а сам, вскочив на ноги, идёт за минералкой из автомата. Шатается ещё так, будто у самого сотрясение мозга, либо градус алкоголя всё ещё бушевал в крови.       — Всё… Нормально? — тихим голосом отвечает Сергей, но Гром слышит, всё далеко не в порядке. Это выдает дрожь в голосе и то, как сильно трясутся руки, когда, зажав стеклянную бутылку в бледных пальцах, Разумовский тянет её майору.       Игорь приподнимается на руках, кряхтит и пыхтит, точно старый дед, пока устраивается сидя, прижимаясь спиной к мягкой мебели. Образ кабинета всё такой же мутный, взгляд упорно фокусируется только на бледном измученном лице младшего. Сергей помогает ему пить, хотя скорее это Игорь помогает Сергею поить себя. Из них двоих именно у Грома руки почти не трясутся. Он глушит дрожь беспокойных рук Разумовского, обхватив его костлявое запястье своими грубыми мозолистыми пальцами, от этого горлышко бутылки почти перестает скакать по губам в сбитом темпе тремора.       — Как ты себя чувствуешь, Игорь? Давай я вызову скорую?       — Терпимо, — бросает небрежно, видит, как Разумовский поджимает виновато губы, как отводит взгляд. Сейчас было бы самое место выдавить из себя улыбку, но всё, что Игорь может, так это сказать, — Нам сначала нужно поговорить.       И они говорят. Долго, очень долго. Серёжа садится рядом, бедро к бедру, а после и вовсе склоняет голову мужчине на плечо. Серёжа снова плачет, мочит слезами куртку Игоря и рассказывает. Всё рассказывает. Всё, что сам понял, и откуда чёрт возьми взялся его личный кошмар, овладевающий его телом, мыслями, словами. Натужно дышит, всхлипывает, а Игоря это почему-то совсем не раздражает, он только слушает внимательно, не взирая на стучащую боль в висках и полное неумение справляться с истерящим человеком.       — Я совсем ничего не помню… — признаётся Разумовский, когда слёзы кончаются и глаза сухие, но раскрасневшиеся от рыданий, болят. Сережа трёт их, словно смахивая невидимые слёзы, растирает припухшие от рыданий глаза, — Я не помню, как убивал, не помню, как подписывал договор, я вообще ничего не помню, словно не я делал. Но я ведь должен? Правда? Мои руки в крови, и это в моей голове сидит этот чёрт… — Отчаяние, это всё, что Гром может слышать в голосе Разумовского и от этого так тошно.       — Это был не ты, — Игорь не знает, почему он хватает руку парня и переплетает их пальцы, просто так надо, просто так правильно. Игорь винит себя, что не понял раньше, — Это сделала та тварь в твоей голове, я верю, — не врёт, действительно верит, ведь слышал борьбу Серёжи, чувствовал его заботливые нежные руки, ощущал себя в странной, неестественной безопасности в этих руках.       —Я опасен, — Сергей подтягивает к себе ноги, руку из хватки Игоря выпутывает и обнимает себя за острые колени. Игорю вдруг думается, что Серёжу нужно покормить. Очень, блять, вовремя, Игорь.       — Он опасен, не ты, — поправляет практически шёпотом, выдыхает тяжело, сместившись чуть вперёд по полу и склонив голову на нижнюю подушку дивана.       Спина протестует из-за такого положения, но шее так лучше, неудобно только оставлять частички подсохшей крови с волос на дорогой обивке. Смывается она как нельзя хреново. Но Серёжа ничего не говорит, ему словно глубоко наплевать на то, что будет с его вещами. Он держится так, словно ему и на себя плевать. Грому это не по душе, всё это сломлено-наплевательское, но он понимает, сам такой же.       Но Игорь не совсем понимал, кто этот «он», о котором они говорят, и что за тварь поселилась в голове у Разумовского. Единственное, что он понимал, так это то, что парня нужно спасать. Из Игоря спаситель конечно так себе, он бы даже сказал совершенно отвратительный, но разве у него есть выбор?       Он не сможет себе простить, если сейчас посадит Сергея. Должен бы, да только потом будет волосы на себе рвать и думать ни о чём не сможет больше. И так уже в голове только Серёжа. Ещё с того вечера на открытии «Золотого Дракона», просто до этого момента Гром умудрялся это игнорировать, гнать прочь и сосредотачиваться на другом деле, в итоге связанным тоже с Разумовским. Своего рода очередной круговорот, без возможности из него выпасть. А Игорю отчего-то и не хочется вовсе выпадать.       Игорь злится, что гневался ранее, что не заметил сразу, что не смог сложить треклятый пазл в голове и понять, что Серёжа и Чумной Доктор это разные люди, замкнутые в одном хрупком теле. Надо было перепроверить ещё раз, он ведь чувствовал это, не мог поверить в злобный умысел молодого миллиардера.       — Игорь, — Серёжа зовёт тихо, садится с прямой спиной, серьёзный такой, явно что-то надумал. Игорю кажется, что не к добру это.       Гром напрягается весь, не хватало ещё, чтобы Сережа пропал, уступив сейчас место «тому».       — Игорь, — шепчет рыжий вновь — Убей меня, — и голос такой уверенный, ни дрожи, совсем ничего. Серёжа был уверен в своей просьбе.       — Нет, — Гром не сможет, даже если сильно бы захотел, то не смог бы этого сделать.       — Я болен, Игорь, я опасен, — Разумовский садится рядом на колени, упирает руки в ляжки и нахохливается весь, точно маленькая птица, — Я не хочу, чтобы он делал это моими руками, я не хочу больше этого делать!       — Нет, — просто повторяет майор, отрывает гудящую голову от дивана, смотрит в беспокойные глаза чуть мутным взглядом, сглатывает тугой ком тошноты. Не хватало ещё сблевать в ноги Разумовскому.       — Я не могу так! Пожалуйста! Я не смогу сам себя убить! — Серёже хочется кричать, но голос сиплый, и с губ не срывается ничего, кроме позорного скулежа, — Я не смогу жить здесь, я не смогу жить как раньше, зная, что я натворил. Я болен, Игорь! Неужели ты не видишь? Я просто не смогу здесь больше! — на последних словах голос совсем сникает, Серёжа закрывает лицо ладонями, горбится, словно пытаясь стать меньше.       — Я тебя заберу, — Игорь говорит спокойно и сразу, ни на секунду не задерживает ответа, даже толком не успевая его обдумать.       Насколько правильно его выпаленное решение, чёрт его знает, но Игорь не оставит Серёжу в этом кабинете. Игорь, блять, просто не сможет этого сделать.       — Найдём тебе врача, поживешь у меня, — Игорь никогда не жил ни с кем, ну, с момента как стал жить самостоятельно.       Ни одна из его бывших пассий не задерживалась в его побитой квартире, сбегая в первый удобный момент, да и в неудобный тоже. И с чего он взял, что Серёжа останется? Согласится ли жить в разрухе Игоревой квартиры после своих, пускай и сравнительно аскетичных для богатенького мальчика, хором?       У Игоря в квартире нет картин, скульптур и ровных полов, только облупленная краска на стенах, пожелтевшие обои и отсутствие двери в туалет. У него нет никаких снеков и ортопедической мебели, лишь вялый лимон в холодильнике и диван с потрескавшейся и царапающейся кожей. Одно только неплохо — красивое окно и неплохой вид на крыши и Исаакиевский собор.       — Как собаку какую-то… — морщится болезненно на Игорево «заберу», рыжие волосы почти полностью закрывают лицо, — Я не хочу из жалости, я не смогу так. — Протестует, а Игорь только и может, что цокнуть языком, да накрыть своей горячей ладонью колено младшего. Серёжа кожа да кости — Игорю это не нравится.       — Будем две собаки под одной крышей, — шутка отвратительная, но Игорь тот ещё пёс, сказал, что не оставит, а значит будет верен этой идее, — Я не из жалости, Серёж, тебе помощь нужна.       Сережа смотрит неверяще, оглядывает лицо раз сто, от лба до подбородка и обратно. Серёжа уверен, что Игорь глупости несёт после удара, у него ведь сотрясение, он ведь не может говорить такие вещи серьёзно, уж точно не Серёже.       — Серёж, разберёмся, не переживай, — Игорь и сам переживает.       А что Разумовский? Он ничего не может уже сказать против. Игорь так говорит и смотрит, что верить хочется. И Серёжа верит, искренне так, игнорируя язвительную морду близнеца за диваном, что брезгует их соплями и обещаниями.       Голова Серёжи опускается на плечо Грому, горячие пальцы переплетаются с холодными. Всё тело тяжелеет, голова ощущается неустойчивой на шее, мозг болит просто капец как. Кажется, игра в крепкий орешек закончилась для Игоря — не хватает больше выдержки.       — Серёж, звони-ка в скорую.