We'll Be Fine

      Месяц сожительства проходит куда быстрее, чем Игорь мог бы предположить, когда они с Разумовским тряслись в автобусе после больницы, направляясь в сторону района, в котором проживал Гром. На мальчика-миллиардера с обложек журналов все смотрели удивлённо и заинтересованно, и в тоже самое время несколько брезгливо, особенно это выражалось на лицах мужчин старше сорока.       На самом деле Игорь подозревал, что на Разумовского пялятся не из-за того, что он создатель Vmeste и светит своим светлым личиком в журналах и в телевизоре. Дело было скорее в его внешнем виде — парень выскочил из кабинета прямо в том, в чём был — тонкая чёрная футболка, пижамные чёрные штаны и цветастый халат, в который он кутался, пытаясь скрыть своё смущение и беспокойство в общественном транспорте.       Из вещей рыжий захватил с собой ноутбук и телефон, что лежали на рабочем столе, а Игорю даже пришлось напомнить Сергею, чтобы тот обулся, ибо младший так спешил за мужчиной и прибывшей бригадой скорой помощи, что был готов выскочить босым.       Улыбка с лёгким хрюканьем привлекает внимание коллег к Игорю. Для тех по-прежнему их с Разумовским сожительство было главной темой для разговора — коллеги были уверены, Игорь стал на пол чайной ложки спокойнее и мягче. Регулярный секс и красивый богатый партнёр — вот, что нужно для счастья — говорили они, подшучивая. Игорю в принципе было плевать, иногда он даже подыгрывал им, но в этом он никогда не признается ничего не знающему Разумовскому.       Вообще, с Разумовским было одновременно и просто, и капец как сложно. Из позитивного — он регулярно принимал прописанные врачом таблетки, старался следить, чтобы в холодильнике была всё-таки нормальная человеческая еда и помаленьку, чтобы Игорь не особо замечал, прибирался в квартире. Игорь-то всё замечал, чувствуя, как тепло растекается внутри, когда журнальный столик оказывается чистым от пыли, а все вещи осторожно разложены по своим местам. С Разумовским у Игоря появляется ощущение настоящего уютного очага, туда хотелось вернуться.       Игорю теперь чертовски не терпелось вернуться домой после рабочего дня. Он оправдывал это тем, что долго был одиночкой и, оказывается, не очень-то и любил это. Вот только почему-то, подходя к дому, он мысленно представлял, как его встретит именно Сергей со своей скромной улыбкой, сложив руки в замок и смотря немного исподлобья. Серёжа был очарователен и заботился об Игоре — то ранки и синяки обработает, то ужин, неумело правда, но приготовит.       Когда Игорь был дома, Серёжа всегда вился где-то рядом, желательно на расстоянии вытянутой руки. Но это никогда не было навязчиво, наоборот, с каждым днём хотелось всё больше. Такие мысли шли в копилку Игоря с негативными сторонами их сожительства. На самом деле, желание быть чаще, больше, дольше и ближе с Разумовским пипец как пугали и настораживали. Игорь отчитывал себя каждый раз, когда пялился на рыжего слишком долго, особенно, когда Серёжа замечал это и краснел, точно маков цвет. Игорю было страшно признать, что он по уши влюбился в человека, которого хотел посадить ещё месяц назад.       Хуже всего было осознание того, что нравиться начал ему Серёжа ещё давно, но именно их совместное проживание привело к жгучему желанию оберегать, заботиться и быть рядом как можно дольше. Игорь пиздец как боялся, что Серёжа об этом узнает и сбежит снова палить город.       Почему снова? После посещения психиатра вторая личность Разумовского почти не брала контроль над его телом, а потому и преступления прекратились. Осталось только молодёжь успокоить, хотя среди них уже появились новые идейные чумные доктора, «преемники» этого движения.       Слова о том, что вторая личность ПОЧТИ не брала бразды правления, значились вторым минусом в копилке негатива. Игорь хотел бы, чтобы Птица (как он выяснил позже), больше никогда не появлялась, но впрочем, он был согласен с ней мириться, ведь Серёжа оставался Серёжей.       Их с Птицей первая встреча прошла неожиданно и странно. В одну из первых ночей тот залез на Игоря и намеревался задушить. Грому пришлось заломать тело Серёжи так, что Птице оставалось только дёргаться и каркать о том, что он устроит Игорю сладкую жизнь и спалит его уродливое чучело прямо на Невском.       У Игоря после той встречи желание спасать Серёжу стало в разы и разы сильнее. Гром даже научился замечать мельчайшие смены в настроении и поведении миллиардера перед тем, как Птица завладеет им. Пару раз у Игоря даже получалось предотвратить, как он это сам называл, перевоплощение. Достаточно было вовремя прижать безвольное тело Разумовского к себе и увести разговор в какое-нибудь безобидное русло — метод согревания и отвлечения работал исправно. Хотя Игорь вечно переживал, что Птица явится когда его не будет дома и вот тогда уже жди беды.       Минусов, помимо Птицы и невесть откуда взявшихся чувств Игоря, особо и не было. Игорь совершенно не считал минусом то, что приходилось делить матрас в углу комнаты с другим человеком. Со временем это стало приятным бонусом. В первые несколько дней Разумовский спал на диване, мёрз там, но молчал, боялся признаться.       Игорь узнал об этом, когда ночью встал выпить воды — Разумовский трясся весь под двумя одеялами, шмыгал носом и стучал зубами. Гром даже спрашивать ничего не стал, просто сгрёб младшего на руки и уложил с собой, знал, что Сергей не ответит или скажет, что всё в порядке и беспокоиться не о чем — парень боялся оказаться неудобным и не хотел грузить Игоря другими своими проблемами, вроде плохой циркуляции крови и вечного ощущения холода.       Игорь, чтобы не смущать, списывает всё на вечные сквозняки в квартире и таблетки Разумовского, от которых его клонило больше в сон и порой речь становилась заторможенной или вовсе несвязной. Серёжа иногда в разговоре пропускал слова, ему было достаточно подумать, что он хочет сказать и мозг решал, что этого достаточно и произносить вслух мысль не обязательно.       Своего рода тоже проблема из негативной копилки, но Гром уверенно тянет это в нейтральную — ему не в напряг. Ну может только иногда, когда Серёжа из-за этого не говорит, что голодный, замёрз или устал. Играть в угадайку было не всегда весело, но Игорь вроде справлялся.       Была ещё копилка «я не знаю что блять с этим делать теперь» и в ней лежали такие случаи, после которых у Грома мозг пух и внутри всё тревожилось аж до трясучки. Примерно неделю назад, Игорь, перед тем как встать и начать собираться на работу, прижался губами к макушке завозившегося от громкой трели будильника Серёжи. Они тогда оба застыли, не зная что делать и как реагировать. Разумовский весь красный стал как рак, а Игорь, кажется, говорить разучился, лишь пялился на пыльный пол и боялся пошевелиться.       Два дня они потом не поднимали тему случившегося, говорили отрывисто и по делу. Игорь тогда наконец-то решил установить дверь в туалет. До этого обходились без неё. У Игоря отсутствовало какое-либо смущение и справлять нужду ходил он без проблем, а вот Разумовский терпел как мог, выжидая момент, пока Игорь уйдет на работу, за шавермой или скроется на кухне.       Серёжа научился делать всё со скоростью света, лишь бы только не светануть перед Игорем непристойным видом. А вот заявить, что ему не нравится и вообще некомфортно ходить в туалет без двери так и не решился. Боялся, что Игорь, не смотря на свою поразительную заботу и доброту, скажет — «не нравится? ну и пиздуй отседова»       Игорь бы так никогда не сказал. Игорь бы хотел сказать многое другое, но никак не умел этого делать. В последние дни, сидя вечером на диване и изучая документы по делу маленьких чумных докторочков, он хотел поговорить с Серёжей о том, что между ними по итогу происходит, вот только язык не поворачивался всё никак. Мало ли, спугнёт, доверие между ними и так выстраивалось по крупицам.       Игорь и так ходил по краю, когда лишний раз прикасался к Разумовскому, пускай это и были совершенно дружественные жесты, вроде похлопываний по плечу. Игорю всё казалось, что иногда он позволяет себе лишнего, обнимая парня за плечи после работы просто потому что хотелось, а не потому что Серёже было плохо и он нуждался в этом касании.       За последние два дня он и вовсе разошёлся на прикосновения — то волосы потреплет, то утром, пока Серёжа ещё дремлет, пальцами рыжие пряди за ухо заправит. А сегодня утром, не задумываясь, перед уходом торопливо, точно женушку, чмокнул парня в висок. Уже выскочив из подъезда на улицу он осознал, что натворил и поэтому возвращаться домой было просто пиздец как страшно.       Серёжа же наверняка там с ума сходит, он и так безудержно краснел на любое проявление ласки или заботы, которой в Громе оказывается целый огромный нерастраченный источник. Правда, Серёжа никогда не отталкивал, порой даже несмело поддавался под руку мужчины, когда тот зарывался пятерней ему в волосы. Игорь говорит себе, что Серёжа просто детдомовский ребёнок, любви не знавший, вот и отзывчивый такой, добрый, мягкий, и это блять вообще не повод пользоваться этим.       Именно с такими мыслями Гром уже минут двадцать стоял за порогом собственной квартиры, страшась войти внутрь и понять, что Разумовский сбежал, разгромил в обличье Птицы всё Игорево жилище или Питер.       Собрав все свои беспокойные мысли, он-таки заходит в квартиру и на первый взгляд ничего криминального в ней не находит.       — Я дома, — даже спустя месяц эта фраза ощущается особенной. Долгие годы Игорю было некому сказать эти слова.       Из-за угла выплывает Разумовский в его, Грома, старой растянутой футболке и штанах, несколько раз закатанных на голени, чтобы не мешались, и у парня такое серьёзное лицо, что Игорь понимает — «всё, пиздец, приехали».       — Нам надо поговорить, — никакого привычного милого «привет, как прошёл твой день?», ни улыбки, ничего, что помогло бы Игорю расслабить булки, только напряжение и миллиард вопросов.       Соглашается без пререканий, только любимую куртку и кепку скидывает в прихожей, обувь стягивает, наступив носком на пятку — плевать, что из-за этого быстрее затрутся и денег-то особо на новые и нет.       Размещаются на потёртом диване, садятся не как обычно, а в разные углы и напряжение между ними точно искриться начнёт скоро. «Только бы не Птица» — думает Игорь, трёт лицо и поднимает на Разумовского уставший взгляд, веки какие-то тяжёлые. Серёжа смотрит на него отчего-то затравленно, кулаки сжимает, явно не зная с чего начинать.       — Игорь, что между нами происходит? — голос тихий и осторожный, такой… Серёжин, что-ли? Не вяжется совсем с той серьёзностью и напряжением, исходящим от рыжего. Игорь совсем не знает, что отвечать.       А что между ними? Дружба? Нет. Влюблённость? Вероятно только у Игоря. Вражда? Точно нет, возможно только с Птицей. Паразитические отношения? Вероятно Игорь паразитирует на доброте и мягкости Серёжи. Симбиоз? Да ну, нет, бред какой-то.       Тогда что?       Игорь находит только один ответ — между ними то ли раскол, то ли стена, которую они никак не могут преодолеть и, судя по всему, к которой Игорь подкладывает всё больше кирпичей. Ему казалось, что стена эта становилась выше после каждого его необдуманного, импульсивного действия. Серёжа травмированный, а Игорь словно калечил его ещё больше.       Сереже так не казалось, скорее наоборот — Игорь лечил его, лечил его тоску и одиночество, помогал в борьбе с Птицей. Серёжа был очень благодарен и страшно влюблён со своего спасения в «Золотом Драконе». Серёже казалось, что Игорю он тоже нравится. Серёжа боялся ошибиться или оступиться.       — Я не знаю, что, — ответ получается с тяжким вздохом. Игорь хотел бы и в общении с дорогими людьми быть уверенным, как на работе, но ловить преступников было в тысячу крат понятнее и проще, чем любые человеческие отношения.       — Я… — Серёжа что-то шепчет неразборчивое, Гром видит только как шевелятся его тонкие, вечно красные искусанные губы. Младший замечает, что его не слышали и говорит громче, предварительно набрав побольше воздуха в лёгкие, — Я тебе нравлюсь?..       Игорь так и зависает, пялится на Разумовского, сам не замечая, как медленно кивает. Разумовский этого не видит, сидит опустив голову, красный весь, руки дрожат почти так же сильно, как тогда в башне.       — Просто ты мне очень нравишься и не только потому, что ты мне так сильно помогаешь… Ты мне как мужчина нравишься, и я пойму, если это не взаимно, это не должно же быть, правильно? Тебе ведь наверное девушки нравятся? Да, точно… Господи, я такой дурак! Прости, Игорь! Давай я уйду?       Игорю кажется монолог Сергея совершенно очаровательным, и когда тот вскакивает с дивана, чтобы уйти, Гром тянется к нему, хватает за руку и притягивает ближе. Обнимает за пояс, носом в живот утыкается, смеётся. Они оба дураки.       — Ты мне нравишься, Серёж, очень, — трётся лбом и вдыхает запах дешёвого порошка, которым пахли практически все вещи в квартире.       Дешевый порошок, пыль и сирень — запах сопровождающий весь их быт, и Игорь ума не мог приложить, откуда в доме аромат сирени. Вряд ли это те палочки во флаконе с лиловой водой так пахнут. Верно ведь? Серёжа купил это в продуктовом магазине за две тысячи, столько же стоила и остальная потребительская корзина. Игорю думалось, что покупка бестолковая. Серёже нравился запах сирени.       Серёжа путается пальцами в тёмных волосах майора, гладит, массирует и немного оттягивает короткие пряди, с восхищением отмечая, как Игорь сильнее вжимает голову ему в живот, целует в тазовую косточку, а после тянет к себе на колени, желая быть ближе, и наконец-то согреть вечно мерзлявое рыжее чудо.       Игорь точно верный пёс, дождавшийся одобрения от хозяина, хочет получить больше, хочет, чтобы Серёжа его обнимал смелее. Игорь хотел бы вечность слушать, как парень сбивчиво дышит, чувствовать, как тот покрывается мурашками под ладонями мужчины и как гладит его скулы перед их поцелуем.       Они целуются медленно, неторопливо изучая друг-друга и привыкая к чувству взаимности, к тому, что кто-то любит. Серёже нравится, когда Игорь валит его на спину и закрывает своей широкой спиной от всего мира, нравится, как бережно мужчина с ним обходится. Грома с ума сводят прохладные пальцы Разумовского, когда парень ведёт ими по шее к плечам, а после вдоль тела к бёдрам.       Игорю всё в Разумовском нравится, но когда тот вздрагивает и зажимается под ним, загнанно дыша, то Игорь не смеет продолжать. Ложится рядом, заключает в медвежьи объятья и гасит своим телом все нервные дёрганья младшего, греет и успокаивает, шёпотом рассказывая о работе, Дубине и Юле, что ещё в первый день Серёжиного к нему переезда, хитро ухмыляясь, говорили — «ну всё с вами ясно».       Такие приступы у Серёжи не самые частые и считались побочкой от некоторых из его препаратов, проявляясь, когда тот испытывал сильное чувство тревоги или просто не мог справиться с переполняющими его чувствами, пускай и позитивными. Как Игорь понял — это своего рода защитный механизм, который работал неверно, ведь дёргаясь от сильных мышечных спазмов и задыхаясь, точно от панической атаки, организм не мог себя защитить, наоборот, становился уязвимее. Да и лекарства от этого не было, ни массажи, ни обезболы, ничего не помогало, надо было только переждать и проследить, чтобы при хаотичном дёрганье Серёжа не покалечил себя.       Игорю было не сложно и он был уверен, что всё будет хорошо, насколько в их случае это было возможно. Искоренятся и остатки движения Чумного Доктора, забудут, и всё будет прекрасно. Может даже квартиру приведут в порядок, а то новенькая белая дверь в туалет выглядела чуждо в остальной разрухе.       Серёжа верил каждому слову и объятию. В Игоре нет смысла сомневаться. С Игорем он в безопасности.