Окуясу

Непонятно, что повлияло на его характер больше- смерть матери, насилие со стороны родного отца, его безумная трансформация в чудовище. или то что его брат поджарился на высоковольтных проводах. Может быть все сразу. Несмотря на это, Окуясу старался быть «крутым» мужиком и не давать никаким обстоятельствам его сломить. Тем не менее, приходилось ежедневно тратить по несколько часов, стараясь отдраить пол от ядовитого говна и желчи, которую постоянно выплевывал его отец. Раз в неделю стараться вырывать сорняки на могиле брата и по мере возможностей не давать ветхому дому, где они жили, развалиться на куски. Забот всегда хватало. Все это Ниджимура Окуясу старался выполнять с гордо поднятой головой. Глупо было бы вот так, взять и бросить все. Иногда, действительно хотелось сбежать от реальности. Иногда, используя документы Кейчо он покупал себе алкоголя и вечером напивался до беспамятства. Наутро приходилось брать тряпку в руки и самостоятельно вытирать свою блевоту, кипятить воду чтобы привести себя в порядок, стирать испачканную одежу и несмотря на ужасную головную боль- тащиться в школу. Он ходил туда не для того, чтобы набраться знаний и вытащить себя из всего этого дерьма, нет. Он шел туда с одной целью- встретиться с Джоске. Хигашиката недовольно цокал языком, видя состояние друга, ругался за его импульсивное пьянство, но так или иначе лечил его похмелье своим Crazy Diamond. От действий станда по телу разливалось тепло и казалось, искалеченная душа Окуясу тоже исцеляется. Казалось. Пока со временем, парень не стал замечать за собой странные желания. Сначала очень хотелось чтобы во время таких исцелений друг просто держал его за руку. Уже одно это желание вызывало бурю противоречивых чувств, ведь было в нем что-то не совсем нормальное. Ну какие братаны держатся за руки? Но постепенно, неистова борясь со своим желанием, он стал миллиметр за миллиметром приближать свою широкую, грубую ладонь к руке Джоске. Раз за разом, сеанс лечения за сеансом, пока однажды его рука не коснулась кисти друга. Джоджо вздрогнул, видимо от жара, исходившего от конечности, но свою руку не отодвинул. Этот момент показался Окуясу пиком наивысшего блаженства, но накрыть его ладонь своей- не решился. Сразу же после этого он, едва поблагодарив друга за оказанную помощь, позорно сбежал из школы и до конца уроков не появлялся в здании. Его щеки пылали и показываться в таком состоянии братану казалось верхом абсурдности. Вместо уроков он быстрым шагом дошел до ворот кладбища Куними и весь оставшийся день просидел у могилы Кейчо. В тот раз он впервые заговорил с холодным камнем надгробия. Поначалу, выдавливать из себя слова казалось глупой затеей. Нелепо. Он, такой большой, нескладный, неотесанный, сидит на земле, напротив выбитых в камне имени и фамилии брата. Но, как и все остальное- со временем и это стало делать чуть легче. Боль притупилась, уступив место щемящему одиночеству. При жизни, он никогда не делился с братом своими чувствами, особенно это касалось объектов симпатии Окуясу. Помнится, в начальной школе он был влюблен в одноклассницу и сдуру, неумея скрыть своих чувств, доверил их старшему брату. В ответ он услышал лишь обидную критику в сторону его избранницы и ехидное- мямля и остолоп. Кейчо посоветовал зажать девушку в коридоре и сделать что-то похабное, что Окуясу в силу возраста не совсем понял. Больше он с братом не разговаривал на эту тему. И так как делиться своими чувствами было не с кем, Ниджимура Окуясу рос, держа все эти слова в себе. Девушки говорили что он грубый и бесчувственный, жестокий и глупый. В конце-концов парень поверил в их слова и старался не рушить их ожиданий. Слишком громкий, слишком похабный, слишком… быдло? Так однажды обозвала его особо симпатичная девчонка, к которой он собирался подкатить. Ну быдло и быдло- решил парень. Какой есть. Но в тот раз, сидя перед молчаливым камнем надгробия, из Окуясу полился такой словесный поток, что он был удивлен самому себе. Он рассказывал камню о том, какие мозоли натер, убираясь за отцом и о том, что денег едва хватает на лапшу быстрого приготовления. О том, как у него паршиво идут дела с учебой и о том, что Джоске совершенно не такой плохой парень, как они представляли. Наоборот, он очень отзывчивый, с ним можно вдоволь посмеяться и как он, несмотря на пьянство Окуясу, все-равно снова и снова тратит свои силы чтобы вылечить его похмелье. Было невыносимо стыдно признаваться перед камнем и перед собой, что Джоске ему...нравится? И кажется, не только как братан. После того, как Окуясу открыл это для себя, внезапно на душе стало намного легче. Он с удивлением обнаружил, что начало смеркаться и в соседних с кладбищем домах уже зажглись огни. Оказалось, что в воздухе пахнет сиренью, а вокруг- весна. Домой он шел, стараясь подмечать каждую деталь этого вечера. Вот, дворник трудолюбиво метет асфальт, а вот проехала почтовая машина. Там, за забором, в окне коттеджа миловидная женщина с подносом полным аппетитного печенья поднимается по лестнице на второй этаж. Нестерпимо захотелось есть и зайдя по пути в маленький магазинчик, он купил себе несколько пакетов с лапшой быстрого приготовления и банку пива. Удивительно, что к документам братца не возникает никаких вопросов. Казалось, что в тот вечер все изменилось. Может действительно-признаться самому себе, что он заинтересован парнем, да еще и Джоске- было первой ступенью к спасительному исцелению от тяжелой и душащей тоски? С тех пор, он отдавал себе отчет, почему каждый совместный урок он втайне любуется профилем своего друга, почему его так сильно бросает в жар от мимолетных и случайных касаний плечами или коленками, когда они сидя рядышком на крыше школы поглощали обед Хигашикаты. Он всегда делился с Окуясу своей едой, заботливо приготовленной госпожой Томоко. Джоске никогда не отдергивал свою руку от руки Окуясу, когда лечил его от похмелья, теперь случавшегося реже и реже. Да и с домашними делами все как-будто налаживалось. Отец вел себя тише, чем раньше. Государство присвоило ему мизерное, но пособие и откладывая с него деньги, парень решил начать ремонтировать свое ветхое жилище. Но со временем, юноша заметил, что простых прикосновений ему не хватает. Хотелось обнять, вжаться носом в шею друга, почувствовать его запах, вечно заглушаемый запахом дезодоранта. Действительно взять его руку в свою, провести шершавыми пальцами по мраморной коже лица. Окуясу строго-настрого запретил себе проявлять эти ''телячьи нежности''. Раз они братаны, то уж лучше пусть братанами и остаются. Ведь неизвестно, признайся он Джоске в своих чувствах- что станет с их дружбой? И все же, когда во время уроков его взгляд блуждал по пухлым губам друга, сидевшего за соседней партой в голове проскальзывала гонимая вон мысль- а вдруг чувства взаимны? Шли дни, недели, месяцы. Весна сменилась жарким летом. Настало время каникул и Окуясу с ужасом обнаружил, что совместных уроков с Хигашикатой больше не будет. Для него это означало одно- он больше не сможет безнаказанно глазеть на профиль юноши, ловя все его мимолетные выражения лица. Чтобы поскорее начать ремонт дома, пришлось устроиться на подработку-мойщиком посуды в крохотном ресторанчике. Работа не давалась грубым рукам Окуясу. Тарелки выскальзывали из его рук и разбивались, он то и дело резался ножами, которые были абсолютно незаметны сквозь пену в раковине. Какого же было его изумление, когда после завершения смены он обнаружил Джоске, поджидавшего его у служебного выхода. Тот поглядел на перемотанные пластырем руки парня и решительным жестом взяв его ладонь в свою, вмиг залечил все порезы. -Погнали на речку? — предложи он и Окуясу не смел ему отказать. Они неслись вдвоем на одном велосипеде вниз со склона, и Ниджимура, обеими руками вцепившийся в одежду друга, был по-настоящему счастлив. Встречный теплый ветер трепал идеально уложенную прическу Джоске, но тому словно было все-равно. Они вдвоем ловили потоки воздуха, вдвоем наслаждались этим знойным вечером и катились по горячему асфальту, как казалось Окуясу, прямиком в рай. На берегу реки в унисон квакали жабы из зарослей камыша, высоко над ними гудели высоковольтные провода и Джоске впервые предложил Окуясу закурить. Их окутало трепетное облако дыма от сигарет и сидя прямо на траве они оба смотрели куда-то вдаль, туда где заканчивалось поле и начинался густой лес, за которым садилось солнце. -Знаешь, — начал Джоске, — я очень счастлив что у меня появился такой друг как ты. -И я- выдохнул Окуясу. — И я… рад что у меня есть ты. -Пошли купаться? Ниджимура украдкой ловил каждое движение раздевающегося друга. Как изящно тот освободился от футболки, быстро скинул штаны и ботинки. Они весело хохоча ринулись в воду и споткнулись о нее и брызгаясь, окунулись с головой в теплую, словно парное молоко воду. Они плыли вниз по течению. Джоске, окончательно растрепавший и замочивший свою прическу впереди, Окуясу следом за ним, с восторгом глядя на мощные движения рук друга. Солнце окончательно село за лес и река погрузилась в тягучие сумерки. Их отражения в реке стали совсем темными, почти черными. Жабий хор усилился. Они все плыли и плыли, вместе с течением реки уносимые все дальше и дальше от брошенного велосипеда и одежды. Выбираясь на берег, Джоске вдруг ойкнул и схватился за ногу. В темноте не было понятно на что он наступил, но было видно черную кровь, потёкшую из раны на пятке у юноши. -Не круто, -заключил Джоске. -Я не могу себя вылечить, придется обратно тебе крутить педали, Окуясу. Поддерживая друг-друга они вместе захромали в обратном направлении. Идти было прилично и вдруг, поддавшись внезапному порыву, Окуясу предложил понести друга. Тот на удивление не отказался и сам залез на подставленную спину парня. Они шли в темноте, ловя ночные звуки реки, вслушиваясь в кваканье лягушек и журчание реки. Молча. Джоске положил свою голову на плечо несшего его парня. И у Ниджимуры сердце зашлось в приступе нежности. Он ловил тепло от соприкосновения их голых тел, чувствовал щекотку в том месте, где растрепавшиеся волосы друга касались его шеи и крепко держал его ноги, чтобы тот не свалился. Когда впереди показались очертания их велосипеда, было уже совсем темно. Они сидели на песке пляжа и курили дешевые сигареты. Одежда липла к мокрым телам, и теплый ночной воздух казался прохладным. Окуясу прильнул к плечу друга и медленно вдыхая наслаждался его запахом, смешавшимся с запахом реки и табака. Обратно, в горку ехали так же молча,наслаждаясь тишиной ночи и уютной тишиной их дружбы. Ниджимура что есть силы крутил педали, а Джоске держался за его торс, иногда прижимаясь щекой к широкой спине парня. Где-то вдалеке слышались звуки ночного Морио. Высоко в небе блестела одинокая луна. Они слезли перед поворотом к дому Хигашикаты. Поставив велосипед на подножку, парни сели прямо на бордюр тротуара и Джоске снова предложил закурить. Зажигалка в мокром кармане брюк промокла и никак не хотела выдавать огонек, лишь грустно чиркала кремнем и выбрасывая искры. Наконец-то Окуясу подкурил и Джоске наклонившись к его лицу почти вплотную, подкурил от его сигареты. Он усмехнулся, затягиваясь дымом и снова закинув голову вверх загляделся на большую, полную луну, светившую над городом. К дому юноши шли пешком, ведя велосипед рядом. Они остановились, чтобы распрощаться и Окуясу с содроганием подумал что сейчас вот ему прийдется возвращаться в свой пыльный, обветшалый дом, где по ночам на чердаке завывает изуродованное чудовище-отец. Друг как-будто прочел его мысли и в тишине ночи прозвучало: — хочешь, оставайся у меня на ночь. Они вошли в темный дом и не включая свет, пробрались на второй этаж, где располагалась спальня Джоске. Лунный свет заливал маленькую, но уютную комнату. На полу, на кровати, на столе были разбросаны учебники, новые вперемешку с прошлогодними, детективы, комиксы и всякая канцелярия. И ничего уютнее этой комнаты парень не мог себе представить. Раздевшись до нижнего белья они повалились на кровать. Окуясу ощущал томное чувство усталости и душа его переполнялась нежностью к лежащему рядом юноше. Тот уже размеренно дышал, погружаясь в царство сна. Его лицо было расслаблено и на губах блуждала блаженная полуулыбка. -Я люблю тебя.- Тихо шепнул Окуясу, надеясь что друг уже засыпает и не разберет его шепота. -Я знаю.- В сладкой дреме выдохнул тот. Парень вспыхнул и нащупав в темноте мягкую руку друга сжал ее своей, огромной ручищей. Так, держась за руки они заснули.