Лети

—Можно я переключу канал, ты же все равно не смотришь? —Можно я позвоню маме? —Можно я куплю новые носки? —Можем сегодня не заниматься сексом? —Я не буду кофе, можно чай? —Я не хочу на прогулку, можно я останусь? Казалось бы, жизнь человека в руках у него самого. Казалось бы, отношения с любимым человеком. Казалось бы, не вопросы, которые ты должен задавать у своего партнёра по жизни. Казалось бы. Все казалось. Тэхену все казалось. Ему, их отношения, казались не такими токсичными, которыми были на самом деле. Казалось бы, Чонгук. Его Чонгук. Любимый человек. Любимый человек, который и не любил вовсе. Разве это любовь? Вот это вот: —На тебя смотрят, когда мы гуляем, поэтому ты будешь сидеть дома! —Твои вещи и так нормальные, нечего попусту деньги тратить! —Я хочу, значит и ты хочешь! —Я тебя не спрашивал! —Я заказал кофе, значит будешь кофе и пить! Тэхену это казалось любовью. Той самой. Самой чистой, первой, взаимной. Любовью, где они, а не он один. Любовь, где они любят друг друга, так же, как и в начале. Тэхен любил, любит, но будет ли любить дальше? Он открыл глаза, он снял свои розовые очки, перестал быть той тряпкой, которой сделал его Чонгук. Сидя тут, на крыше, где над его головой нескончаемое, черно-синее небо, в котором бесчисленное количество звёзд, миров — Тэхен не видит смысла. Смысла во всем. В их дальнейших отношениях, в прощении, что так рьяно пытается вымолвить у него Чонгук, в жизни дальнейшем. Ему пусто. Ему никак. Он — олицетворение пустоты. В его душе настолько серо, хотя нет, черно, что каждый, кто смог бы туда заглянуть, непременно бы заблудился, затерялся. Ему пусто, но также и нестерпимо больно, страшно, мрачно. Одиноко? — спросят у него, а он ответит, что нет. Ему с самим собой никогда не было одиноко. Его одиночество с ним всегда. Тэхен устремляет отсутствующий взгляд на небо, дома под ним, на улицы, на людей, которые одинокими тенями гуляют там, внизу — так же, как и он, надев наушники и капюшон, — на земле, в котором пусто. Тэхен думает. О многом, и много. Он сидит тут с двадцати часов, а сейчас ночь — два часа мглы. Чонгук делал для него многое, они делали друг для друга многое. Поддержка, хоть и не такая, что крылья ощущались, но все же, поддержка была. Тепло, нежность, хоть и скупо, но были. Страсть, искры, чувства, боль, тоска, злость, даже гнев, в порыве которого Чонгук мог ударить, изнасиловать, ведь заслужил — гулял, после университета, а там и небось, альфы какие подкатывали, шары свои на него таращили. С Чонгуком было разно. Перемешано. Все было, но постоянными в их отношениях были — страх, боль, чувство незащищённости. Тэхен устал. Ему больно. Опять. Он устал, плакать, прощать, верить, доверять, ему все надоело. Тэхен перестал быть собой. Тем парнишкой, который обожал рок-н-ролл, ел пиццу тоннами, любил чай по утрам, гулять поздно ночью, потому что ночью, словно он был один в этом мире, будто весь мир замер, а он один — движется, ходит, разговаривает, живёт. Он перестал пить чай, вместо него всегда кофе. Без сахара и крепкий. Он обожал обниматься, а потом стал бояться любых касаний к себе. Чонгук разозлится. Он был соткан из мира сего, он простой омега, который хотел закончить специальность, пойти работать, возможно даже взять в кредит машину, в котором бы, вероятнее всего, играла его любимая рок группа. Он был, а теперь он существует. Тэхен существует, и существование это, тяжкое. Он устало трет переносицу, выключает песню на телефоне, прислушиваясь к миру. Тихо, там, вдали играет музыка, кто-то в доме напротив ругается, машины, не нарушая ночную особенную атмосферу, тихо едят. Ему нравится этот мир, но не нравится быть в нем. Лучше бы он был, например, звуком. Просто звуком. Или, например, дождем. Луной. Он бы издали смотрел на мир, и знал бы, что там прекрасно, но не прекрасны были люди в нем. Он бы знал, что в мире, в котором он когда-то пробыл, есть такие неземные вещи, как рассветы, закаты, дожди, громы. Что в неидеальном мире есть идеально прекрасные пейзажи, явления, и наконец, люди. Частью быть чего-то целого он хотел, а его целого, разбили. Он был целен в своём мире. Сам с собой, но влюбился. Влюбился, дальше надумав себе, что альфа его, идеален. Что «Я тебя ревную даже к воздуху!» — не красивое признание в любви, он понял лишь сейчас. Ревновать, вообще, не красиво. Разве тот, кто любит, полюбил, или хотя бы влюблен, может тебя ограничивать? Неважно в чем. В звонке маме, в прогулке с друзьями, в покупке вещей для себя. Разве тот, кто любит не должен доверять, ценить, знать тебя, и конечно же, любить? Разве тот, кто любит, скажет, что ты без него никто, и никто, кроме него, не полюбит такого — уродливого, несуразно одевающегося, с нелепыми шутками — тебя? —Какая же сволочь! — зло хрипит Тэхен. Сейчас он понимает, что был настолько слеп, что принимал все, как ни на что есть, любовь. Любовь. Громкое слово. Немногие понимают его значения одинаково. Для кого-то любовью может быть брак, в котором один ходит налево, но чувствуя вину перед другим, молчит. Для кого-то, любовь безвозмездная отдача себя всего другому, для кого-то, ранение чувств другого, избиение, страх в глазах, скулеж, слезы. Для Чонгука любовью было последнее. Нет, он не будет оправдывать Чонгука. Он. Больше. Не. Будет. Его. Оправдывать. Чонгук поступил с ним самым ужасным образом. Чонгук поступил с ним подло, и Тэхен, сейчас, сидя на крыше, это не будет оправдывать. Разве тот, кто любит тебя, скажет пойти и сделать аборт? Иными словами, убить их ребенка. Хотя, этот ребёнок никому из них не был бы нужен. Тэхен, стирая слезы, понимает, что сделал правильно сделав аборт. Чонгуку этот ребёнок не нужен, а ему тем более. Что он сможет ему дать? Сможет ли защитить от гнева Чонгука? Даст ли достойную жизнь? Будущее? Детство? Нет! Он сам стал тряпкой, куклой, никем, что второго такого же беззащитного, попросту защитить бы не смог. Наверное, он в прошлой жизни был каким-нибудь злодеем, раз ему в этой жизни достался Чонгук. Тэхен сухо усмехается, вновь устремляя взгляд на небо. Свобода. Он хочет быть свободным, он хочет быть снова собой, но знает, что не станет. Того, прошлого Тэхена нет. Его в клочья раскромсали, его через мясорубку заставили пройти. Того Тэхена нет, и больше не будет. Омега улыбается. Так, как больше трех лет не улыбался. Ярко, лучезарно, облегченно. Он улыбается свободно, даже искренне. Его погубили. Его распяли. Его сделали никем. Он пуст. Тэхен в последний раз ставит в уши наушники, включает «BANNERS — Shine A Light», понимая, что он хочет. Ему никак. Все проходит, и счастье, и боль, и слезы, и он прошел. Ему никак, но слеза, сиротливо спадающая с подбородка, даёт ему почувствовать, что он, возможно, делает свою самую большую глупость, но то быстро угасает. Тэхен встаёт, его ноги затекли, а спина ноет, но он ни на что не обращает внимания. Песня в наушниках заканчивается, и отсчёт его до конца тоже. Он подходит к краю крыши, откидывает такой прекрасный мир таким не прекрасным взглядом, словно узрел один сплошной мусор, морщит нос. Тэхен включает экран телефона, на нём отображаются пока ещё счастливые они. Чонгук обнимает его со спины после секса, пока он лежал и листал ленту, и вдруг сделал эту фотографию. Там Чонгук спит. А у Тэхена смотря на него в последний раз, ничего не колет. Ни в положительном, ни в отрицательном смысле. Ему никак. Он никто. Погладив все ещё любимого человека на экране телефона, он убирает гаджет на задний карман. Тэхен стоит на краю крыши, он стоит на краю своей жизни. Он глубоко вдыхает воздух — прохладный, чистый, сладкий, прикрывает глаза и раскрывает руки. Ему никак. Он чувствует мнимую свободу, иллюзию. Пока он тут, в этом прекрасном мире, с не прекрасным человеком, он не будет свободен, а в этом мире, кроме Чонгука, у него никого и не осталось. Он не плачет, не разрывается изнутри, ему не страшно, не плохо. Он был. И перестанет быть окончательно. Меж его пальцев гуляет ветер, лаская кожу, играется с волосами, с одеждой. Тэхен улыбается, ломано, но искренне. Это его последнее искренне выражение лица. Он делает шаг. Шаг, который освобождает его. От оков, от слез, от боли, от мира. И пока летит с пятнадцатого этажа, он спокоен. Ему свободно. Возможно, Чонгук хотя бы всплакнет, или же будет тосковать. Хоть капельку, на день, на час, но Тэхену уже плевать. Он летит, проживает жизнь ещё раз, но в очень быстром темпе, и падает. Лужа его крови, словно нимб, будет лежать под его головой, его кости будут сломаны, а сердце разорвано, а он будет свободен. Он летел, а потом упал.