Терновый венец

      «Засыпай, дорогая» — шерстяное покрывало укутало теплом голубоглазую, лежавшую на кровати, благодаря сильным мужским рукам. Александр, едва касаясь бархатной кожи, оставил легкий поцелуй на виске брюнетки.       Опустошённые бутылки, содержимое которых сегодня послужило Лукиной средством ухода в состояние, когда все проблемы, словно скрываются за горизонтом следующего дня, а то, что тебя гложет, перестает иметь всякое значение, вместе с бывшим мужем испарились за входной дверью.       Внезапно точно большое угрюмое облако закрыло все вокруг, окружающие предметы, и без того слабо видимые в свете прикроватной лампы, словно расплылись в молокообразном сером тумане. Мрак сейчас был не обычным отсутствием света, а вполне самостоятельным явлением, почти материальным предметом, казалось, протянешь руку — и потрогаешь его. И только один резкий контур в этой застоявшейся мгле, что еле виднеется сквозь тонкий разрез приоткрытых глаз, оживленно разрезал тишину спальни дробью каблуков. Взор женщины, слегка приподнявшейся на локтях, пал на до боли знакомый силуэт, что часто являлась в будоражащих прошлое снах. — «Эля…» — глаза моментально стали поблескивать скопившейся в них солоноватой жидкостью, а осознание того, что происходящее — всего лишь коварная игра подсознания, предательски опоздало уже в который раз.       Девушка привычной и такой… родной, несмотря на все тщетные усилия Лауры позабыть, модельной походкой приближалась к женщине, отчеканивая каждый шаг в ее голове.       — «Зачем?» Один банальный вопрос вновь и вновь заставлял воображение прокручивать сцены двухлетней давности перед глазами. Лукина не могла произнести ни слова, будто звуки застревали где-то в гортани, слезы же, наоборот, скатывались по ее лицу, вырисовывая дорожки, обжигающие каждый миллиметр кожи.       — «Пожалей девочку, — девушка нежно прошлась кончиками пальцев по скуле. — Ты сломаешь ее точно также, — темные прядки, прилипших ко влажному от проступившей испарины лбу, вновь оказались на своем законном месте под воздействием почти неосязаемого движения руки, — как сломала меня»       Стоило лишь опустить веки на уже успевшие покраснеть глаза, как силуэт исчез вместе с непроглядной тьмой также незаметно, как и возник, оставив после себя лишь тремор в руках и раздирающую душу вину, которая вновь норовилась вырваться наружу из-под толстого слоя льда внутри. Брюнетка прижала руку к груди в попытке успокоить бьющееся в бешеном ритме сердце и восстановить рваное дыхание.       Пересохшее без остатка и толики слюны горло то ли от леденящего кровь видения, то ли от дурманящего разум напитка, требовало незамедлительного увлажнения, поэтому брюнетка размеренными шагами направилась на кухню. Граненый стакан, наполненный минералкой, был тотчас с жадностью опустошен, снабжая организм жизненно важным элементом.       Взор женщины пал на телефон, подключенный к зарядному устройству заботливым бывшим мужем. Подушечка безымянного пальца нервно коснулась мгновенно загоревшегося дисплея, и, слегка прищурившись ввиду слабого зрения, брюнетка мельком пробежалась по нескольким уведомлениям, что успели прийти за несколько часов ее отсутствия в мировой паутине. «Я все рассказала Маше».       Стакан в ту же секунду предательски выскользнул из-под дрожащих пальцев, с характерным звуком ударяясь о плитку. Лавина мрачного отчаяния захлестнула ее сознание, сминая все на своем пути и бескомпромиссно забирая надежду растопить антарктический ледяной щит, под которым надежно было упрятано сердце женщины. Холодная боль впилась ледяными когтями прямо в самое нутро, словно высасывая остатки жизни. Неизбывная ненависть окружала со всех сторон, и озлобленная бессильная ярость на саму себя душила. Все вокруг расплывалось, заставляя мутную пелену плескаться перед глазами. Тарелки и кружки, что покоились на столе, вдребезги были разбиты о стену трясущимися женскими руками, а из настежь распахнутого рта вырвался истошный крик в никуда, прежде чем Лаура, собрав всю свою волю воедино, попыталась сбросить с себя это обморочное наваждение.       Она, не помнит, как накинула на себя первое, что попалось под руку, не помнит, как, казалось бы, вечное ожидание лифта сменилось тошнотворным писком, сообщающим о прибытии на нужный этаж. Не помнит, как красные блики от светофоров на лобовом стекле машины постепенно превращались в зеленые, побуждая вдавливать лакированный каблук в педаль газа с новой силой.       Сейчас, прямо на крыльце собственного дома, она не решается открыть эту чертову дверь. Что встретит ее по ту сторону? Тишина, причиной которой являлась лишь она сама? Или еще одна пощечина за желание воспользоваться? Не знает. Именно это сейчас и пугает больше всего.       Собравшись с мыслями, женщина с напускной решимостью перешагнула порог собственного дома, будто не она несколько минут назад стояла под нескончаемым проливным дождем, обузданная всесильным страхом потерять единственного в жизни человека, кто за столько короткое время сократил грань, выстраиваемую последние несколько лет, которую переступать, не смел никто. Потерять того, кто смог бы растопить и вылечить израненное сердце, вовсе не посредством таблеток, а искренними чувствами.       Она была права. Именно всепоглощающая и раздирающая душу тишина позаботилась о том, чтобы всегда сильная, не показывающая эмоций женщина съехала по стене, уткнувшись в одну точку. Прожить этот момент, момент того, когда ты вновь платишь за свои поступки по счетам, кажется столь же невозможным, как покорение Эвереста.       Потертые чужие кроссовки — надежда, захлестнувшая с головой, заставившая метаться по дому в ожидании увидеть девушку в черной оверсайз футболке с растрепанными белокурыми локонами, сидящую где-то на кухне, мирно попивающую горячий чай. Безуспешно. Осталась только одна комната – спальня. И только бог знает, что ее там ждет. Сердце, словно в преддверии решающего судьбу шага, бешено застучало. Три стука о дерево, ответа после ких не последовало.       Ангелок, чье хрупкое тело было ласково укутано тяжестью пухового одеяла, тревожно бормотал что-то невнятное, заставляя женщину выдохнуть с облегчением, как только она переступила порог комнаты. «Не ушла…».       Ноги безвольно заставили колени коснуться мягкого прикроватного коврика, оказываясь ниже девушки. Затаив дыхание, Лукина старалась запечатлеть в памяти каждый миллиметр бархатной кожи, что виднелась из-под одеяла: острый подбородок, впалые щеки, обнаженные плечи, по ким струились золотистые кудри, острые ключицы ходили ходуном от частого дыхания.       Безнадежное, апатичное выраженье лица брюнетки заменилось невольным волнением; четкий контур высоких скул был испорчен несвойственным румянцем, а в сапфировых глазах загорелся лихорадочный огонь, когда от легкого прикосновения руки, что не смогла сдержать Лаура, веки модели, ранее лишавшие женщину возможности увидеть опустошённые глаза, белок которых был безобразно испорчен разорванными капилярами, распахнулись. — «Почему ты не ушла?» — Голос звучит странно, прерывая тишину мгновения, которое тянулось словно вечность.        Девушка лишь пробежала взглядом по ее губам, провела рукой по скулам, потом – по острому подбородку. — «Маша, не надо, — ком в горле, появившийся внезапно от собственного нежелания произнесенного, заставил ненадолго остановиться. — Оттолкни меня, пожалуйста, иначе я совершу ошибку, о которой буду жалеть».       Хрипловатый голос Лауры, словно иголками колол кожу, вызывая где-то глубоко внутри странные желания: дотронуться, еще раз очертить контур лица тыльной стороной ладони, накрыть губы долгим и страстным поцелуем, утонуть в волшебном запахе, заключить ее в свои объятия и забрать всю боль.       Раскат грома, темноту прочертили ослепительные зигзаги молний, и в ту же секунду Мария непостижимым образом, казалось, слышала мысли директора, ощутила ее эмоции. «Нельзя! — пульсировало в ее мозгу. — Не смей!».        Но едва женщина хотела отстраниться, как почувствовала горячие руки, мягко обвившие ее шею и настойчиво притягивающие к себе. В голове еще кричало протестующее сознание, но губы уже слились в нежном робком поцелуе. Всего миг, последняя безнадежная мысль: «Поздно» — и кровь в ее жилах закипела, обжигая огнем изнутри.       Лаура сжала хрупкую девушку в стальных объятиях и обрушила на нее всю силу своей страсти, на какую только была способна. Ровно три раската грома, вспышка молнии, и дождь внезапно прекратился, словно выключили душ. Равновесие в природе было нарушено… вместе со всеми правилами, которые брюнетка создала сама для себя.       Одетая только в одну футболку, вряд ли служившую препятствием для пытливого взгляда женщины, она изнемогала от стыда и краснела все сильнее. Та смотрела на нее так, словно была хищником, охотившимся на добычу. — «Я не могу больше терпеть» — затуманенное поцелуем сознание Лауры, требовало прекратить наслаждаться лишь зрелищем, не могло вынести того возбуждения, что жадно завладело ее телом.       Мария никогда не падала в обморок. В жизни не теряла сознание, но сейчас колени предательски подгибались, а голова кружилась так, что она боялась упасть с кровати. Она словно лишилась тела и плавала в каком-то восхитительном облаке сна, желания, пробуждаться от которого не было совсем. Только раньше ее сны не были такими чувственными, в них не появлялась эта женщина, охваченная дрожью желания.       Лаура в мгновение ока избавила блондинку от футболки, прикрывавшей роскошный черный лиф. По телу младшей прошел озноб, хотя она совсем не замерзла. Нащупав застежки, владельцем которых был ненужный предмет одежды, Лукина осторожно расстегнула их. Она бесстыдно смотрела во все глаза не только на ее грудь. Теперь, когда блондинка полностью обнажена, она не торопилась, разглядывая ее тело с головы до кончиков пальцев. И вдруг взглянула в ее карие омуты с серо-зелёными искорками у самого зрачка. Из груди вырвалось хриплое дыхание. — «Ты прекрасна».       Комплимент, вырвавшийся наружу, впитывался в сердце, получая утешение, в котором она нуждалась, сама того не ведая. Как может эта резкая, суровая, не щадящая ни чьих чувств женщина, в упоении наслаждаясь ее телом, нежно произносить эти слова?       Ладони брюнетки заскользили по ее телу, благоговейно гладя, заставляя груди тяжелеть, заныть и напрячься. Соски сморщились и затвердели, умоляя о прикосновении. Когда же брюнетка начала мягко водить по ним подушечками пальцев, она затаила дыхание. Стрелы изысканного наслаждения пронзили живот до самого лона. Там, внизу, повлажнело.       Губы директора завладели ее губами так, что она задохнулась, вбирать легкими воздух становилось сложнее с каждой секундой, с каждым жадным поцелуем. Прежде чем Третьякова смогла прийти в себя, брюнетка провела горячими губами по ее подбородку к шее, ниже, и набухший бугорок оказался захвачен в плен ее резцов. С каждым движением, девушка стонала все громче под бушующими волнами страсти, пока не стала извиваться, окончательно потеряв голову.       Лаура облизывала ее грудь, пока один из бутонов не очутился на краю ее губы. В попытке избавиться от резкой, но приятной боли, Мария вскрикнула, впиваясь ногтями в плечи женщины.       — «Лаура, пожалуйста»       Только, когда женщина подняла голову, Третьякова заметила, как пляшущие языки пламени отражались в ее глазах. — «Уверяю тебя, ты будешь молить о большем. Обязательно». Она целовала ее тело, двигаясь все ниже, пока не накрыла губами пупок, прикусив чувствительную плоть.       И снова на коже девушки выступили гусиные мурашки, когда Лукина прижалась поцелуем ко влажной плоти, разделив ноющие набухшие складки. Она дрожала так, что тряслись даже бедра и колени. Груди напрягались, упруго торчали и так нестерпимо ныли, что хотелось сбросить кожу.       Голубоглазая нежно поцеловав, стала посасывать крошечный бугорок, пока Мария не превратилась в сгусток желания. О да, Лаура не соврала на счет «большего».       В ней все сильнее копилось ощущение чего-то неизбежного. Тело превратилось в туго сжатую пружину. Наслаждение расцветало, становясь почти болезненным, спускаясь все ниже до пульсирующего бутона, который директор продолжала немилосердно терзать. Сейчас она просто разлетится на миллионы осколков, но каждый раз, когда Мария думала, что это произойдёт, наслаждение только усиливалось, доводя ее до безумия. — «Расслабься».       Ее слова накрывали блондинку теплым покрывалом и успокаивали разгуливавшиеся нервы. Когда губы вновь коснулись ее, она вздрогнула и закрыла глаза, напряжение снова стало нарастать. — «Ангел».       Слезы обожгли лицо кареглазой. Она трепетала с головы до ног, не только от наслаждения, но и от эмоций, копившихся в груди. Эмоций, вырвавшихся на свободу только благодаря ей. Долгое время Третьякова уже не чувствовала себя такой желанной.       Язык Лауры снова обвел набухший бутон и скользнул внутрь, ошеломив модель силой ощущений. Она выгнулась и наконец, освободилась от мучительного давления, накопившегося где-то внутри. Казалось, она летала, взмыла невозможно высоко и очень мягко опустилась на землю.       Закрыла глаза и растеклась по постели, словно все кости расплавились и больше она никогда не шевельнет даже пальцем. Тело все еще билось в конвульсиях, и крохотные волны бурлили в крови. Плоть между ног пульсировала, слегка ныла как напоминание о ее поцелуях.       Когда Мария, наконец, успокаивается, за исключением некоторых чувствительных подергиваний, их чуть вспотевшие тела все еще прижаты друг к другу. Ни одна из них не знает, сколько времени прошло, и это не имеет значения. Сейчас важно только то, что они здесь, вместе.       Накрыв обеих одеялом, Лукина притянула модель за талию, так что она прижалась носом к ложбинке между ее ключиц. Лаура просто наслаждается моментом, ведь знает, что так будет не всегда, несмотря на все глубокие чувства, которые она питает к девушке рядом. Все в один момент рухнет.        Рухнет только по ее инициативе.       Уголки губ блондинки поползли вверх: чувство безопасности и любви, что выражали ее руки с каждой секундой, прижимая все ближе, окрыляли. Плевать, что было у нее в прошлом. Ведь у них все будет по-другому.       Правда, же?